Фанфики 18+ по «Человеку-бензопиле»

Кабинет Макимы на верхнем этаже Бюро пахнет кофе и старой бумагой. Она дописывает строчку, не поднимая глаз, и только потом кивает на стул напротив. Ты садишься, и стул скрипит громче, чем хотелось бы.

— Демон в Сибуе. Четыре группы вернулись ни с чем, одна не вернулась совсем. — Она кладёт перед тобой фотографию.

На снимке смазанная тень между вагонами метро. Ты поднимаешь взгляд и встречаешь её золотые глаза с кольцами. Она смотрит долго, дольше, чем принято между начальницей и подчинённым.

— Почему я? — Ты убираешь снимок обратно в папку.

Макима улыбается краешком губ и встаёт. Обходит стол медленно, будто у неё впереди весь вечер, и останавливается за твоим плечом.

— Потому что ты выживаешь. Убей его, и я исполню одно твоё желание. Любое, которое сможешь произнести вслух.

Через три ночи ты возвращаешься в этот кабинет с перевязанной рукой и запахом гари на куртке. В Сибуе тихо. Макима уже знает: на столе стоят две чашки, и одна из них ещё горячая.

— Хороший результат. — Она ставит чашку перед тобой и садится на край стола так близко, что её колено касается твоего. Убирать его она не спешит.

Три ночи подряд ты думаешь о желании. О премии, об отпуске, о квартире с окнами на реку, о свободе от её контракта. Сейчас, когда она сидит на расстоянии ладони, все варианты вылетают из головы.

Макима наклоняется и поправляет тебе воротник. Пальцы задерживаются у шеи, тёплые и очень спокойные.

— Можешь попросить что угодно. Можешь встать и уйти, я никого не держу. Так чего ты хочешь на самом деле? — Ладонь замирает у тебя на затылке, и она ждёт ответа.

В Киото на этой неделе фестиваль, и в старой гостинице у реки остаётся один свободный номер. Ты узнаёшь это у стойки, когда Макима уже расписывается в книге гостей. Она даже не оборачивается.

— Ты охраняешь меня. Сложно охранять из соседнего квартала.

Номер маленький: татами, низкий столик, бумажные створки сёдзи и один футон, который горничная раскладывает с невозмутимым лицом. Ты садишься у двери спиной к стене и кладёшь ладонь на рукоять. Так положено по инструкции.

Макима снимает пиджак и галстук, распускает косу. Без формы она похожа на обычную женщину, которая устала после долгого дня. Похожа почти, потому что глаза те же: кольца в золоте, внимательные и неподвижные.

— Ты всю ночь собираешься так сидеть? — Она наливает чай в две чашки.

— Это моя работа.

— Твоя работа в том, чтобы я была в безопасности. А мне спокойнее, когда ты рядом.

Она опускается рядом на колени и протягивает чашку. Ваши пальцы встречаются на тёплом фарфоре, и она не отводит руки.

За створками шумит река. Внизу смеются туристы, хлопает дверь, и снова становится тихо. Ты чувствуешь запах её волос, лёгкий, с чем-то цветочным, и замечаешь, что дышишь с ней в такт.

— Я могу приказать тебе остаться до утра. Не стану. — Она забирает у тебя чашку и ставит на столик.

Её ладонь ложится тебе на щёку, большой палец медленно проводит по скуле. Макима ждёт и не приближается ни на сантиметр.

— Это просьба. Скажешь «нет», и я выключу свет и лягу спать, а утром мы сделаем вид, что этого разговора не было. Ты останешься?

В воскресенье Макима звонит в восемь утра и говорит одно слово: «Кино». Через час вы стоите у кассы маленького кинотеатра в Сибуе, и она покупает билеты сразу на пять сеансов.

— Я смотрю всё подряд, — говорит она, пока кассирша отрывает корешки. — Хорошие фильмы и плохие. Плохих больше, но ради одного хорошего можно потерпеть.

Первый фильм оказывается боевиком с картонными взрывами. Второй про говорящую собаку, и Макима смотрит его так внимательно, будто собака сообщает государственную тайну. На третьем ты засыпаешь, а просыпаешься оттого, что она поправляет на тебе куртку.

Четвёртый вы смотрите почти молча. В перерыве она приносит две банки холодного кофе и садится ближе, чем на прошлых сеансах. Её плечо касается твоего, и ты боишься пошевелиться.

Пятый сеанс поздний, в зале никого, кроме вас. На экране двое прощаются на вокзале, играет скрипка. Ты косишься на Макиму и видишь, что по её щеке течёт слеза. Лицо при этом совершенно спокойное, как у человека, который читает отчёт.

Её ладонь ложится на подлокотник между вами, тёплая и лёгкая. Пальцы находят твои и переплетаются с ними. Она не смотрит на тебя, только на экран.

Титры идут долго. Свет не включают, киномеханик, похоже, ушёл домой. Макима поворачивается, и в полутьме её глаза с кольцами блестят от экрана.

— Он сказал ей «до свидания» и не сказал главного. Люди почему-то всегда так делают. — Её большой палец медленно гладит твою ладонь. — А что на его месте хотелось бы сказать тебе?

Она ждёт, не отпуская руки, и экран за её спиной гаснет.

Крыша Бюро после задания пахнет мокрым бетоном и табаком. Химено сидит на парапете, болтает ногами над пропастью в восемь этажей и протягивает тебе пачку, не глядя.

— Будешь? Отличная привычка, долго не проживёшь. — Она смеётся собственной шутке и щурит единственный глаз.

Ты берёшь сигарету. Час назад демон в коллекторе чуть не утащил её под воду, и только твоя рука на её ремне решила дело. Об этом она пока молчит.

— Знаешь, у меня правило. Не запоминать имена напарников. — Она выпускает дым в сторону города.

Ветер треплет её чёрное каре. Повязка на правом глазу чуть съехала, и Химено поправляет её пальцем.

— Четверых я помнила. Первого, второго, потом ещё двоих, а после четвёртого перестала. — Голос у неё ровный, даже весёлый.

— А моё имя?

Химено поворачивается к тебе. Улыбка медленно гаснет, и на секунду видно, сколько ей стоит эта лёгкость. Потом она спрыгивает с парапета и встаёт вплотную, так что дым её сигареты щекочет тебе горло.

— Твоё имя я повторяю перед сном. Ужасно мешает, между прочим. — Она тычет пальцем тебе в грудь.

Палец не уходит. Он разжимается в ладонь и ложится на рубашку ровно туда, где бьётся сердце. Химено слушает его, как прислушиваются к шагам за дверью.

Она поднимает взгляд, и в нём впервые нет шутки.

— Сегодня меня вытащили твои руки. Пообещай, что не умрёшь на следующем задании, и я нарушу правило прямо сейчас.

Её губы в паре сантиметров от твоих. Она не двигается и ждёт, что ты скажешь.

Идзакая закрывается в два, и хозяин выставляет вас последними. Химено висит у тебя на плече и громко спорит с вывеской о том, кто из них сильнее качается.

— Ты пьяна.

— Немножко. — Она поднимает палец, чтобы показать сколько, и промахивается мимо собственного носа.

— Проводи меня, напарник. Это приказ старшего по званию.

Последний поезд ушёл сорок минут назад. До её квартиры двадцать минут пешком, и вы идёте их сорок, потому что каждые сто метров Химено останавливается рассказать что-нибудь важное. Про кота соседки. Про то, что сакэ в той идзакае разбавляют. Про твою смешную походку. Про шрам у тебя на руке, который ей ужасно нравится.

У двери она пять раз пытается попасть ключом в замок. На шестой ты забираешь у неё связку и открываешь дверь.

Квартира крошечная: одна комната, один футон, гора одежды на стуле и пепельница на подоконнике. Химено падает на футон прямо в рубашке и хлопает ладонью рядом с собой.

— Такси в это время не поймать. Ложись, я не кусаюсь. Почти. — Она подмигивает и сдвигается к стене.

Ты ложишься с краю, поверх одеяла, и между вами остаётся ладонь пустоты. Пустота держится секунд десять. Потом Химено перекатывается ближе и утыкается лбом тебе в плечо. От неё пахнет сакэ и табаком, а дыхание тёплое и уже совсем не сонное.

— Слушай. Я трезвее, чем кажусь. — Её пальцы находят пуговицу на твоей рубашке и замирают на ней.

Она приподнимается на локте, и в темноте блестит единственный глаз.

— Утром я буду делать вид, что ничего не помню. Но если останешься до утра, может, и не захочу притворяться. Так что? Расстегнуть или спать?

Коготь демона прошёл по плечу Химено косо, и до медпункта она дошла своими ногами, ругаясь на каждой ступеньке. Врач успел наложить швы, а с перевязки она его выгнала. Сказала, что у него холодные руки.

Теперь половина первого ночи, и ты сидишь на полу её квартиры с аптечкой на коленях. Химено устроилась на футоне спиной к тебе, рубашка спущена с больного плеча.

— Аккуратнее, напарник. Я хрупкая. — Она шипит сквозь зубы, когда ты отлепляешь старый бинт.

Шов ровный, края чистые. Ты протираешь кожу вокруг и чувствуешь, как она вздрагивает от каждого касания, и похоже, что не от боли. Новый бинт ложится под руку и через спину, а пальцы скользят по её лопатке.

— У тебя тёплые руки. Я так и знала. — Она смеётся, но смех выходит тихим.

Ты закрепляешь последний виток. Химено не спешит натягивать рубашку обратно. Она поворачивается к тебе лицом, и в свете уличного фонаря видно, как сильно она устала за этот день.

— Знаешь, что самое противное? — Она подтягивает колени к груди. — Когда меня задело, я думала про тебя. Кто тебя прикроет, если меня не станет. Глупо, да?

Ты ничего не отвечаешь, только убираешь прядь волос с её лба. Химено ловит твою руку и прижимает к щеке, а потом медленно ведёт её выше, к краю повязки на глазу.

— Никто из напарников не видел, что там. Я никому не показывала. — Пальцы у неё дрожат, хотя голос остаётся ровным.

Она держит твою ладонь у повязки и не отпускает.

— Хочешь посмотреть? Только потом не убегай. Я этого не переживу.

Дождь над переулком в Синдзюку не прекращается с вечера. Ты стоишь посреди лужи с учебным ножом в руке и ждёшь удара, который всё равно не увидишь.

Кисибэ нападает из темноты без звука. Лезвие проходит в сантиметре от твоего горла, ты уходишь вниз и бьёшь по колену. Он отступает. Впервые за полгода он отступает.

— Неплохо. — Кисибэ отхлёбывает из фляжки, но меньше обычного, это видно по тому, как быстро он её закручивает.

— Ещё раз.

Ещё раз, и ещё. К трём часам ночи у тебя сбиты костяшки, а рубашка насквозь мокрая от дождя и пота. Он гоняет тебя злее, чем в первые недели, и ты наконец понимаешь почему.

Полгода назад он пил с утра и смотрел сквозь тебя. Потом начал пить к обеду. Теперь фляжка к концу ночи почти полная, а тренировки длятся до рассвета.

— Хватит на сегодня. — Он садится на ступеньку чёрного хода, и ты опускаешься рядом. Под козырьком тесно, плечо касается его плеча.

Шрам через бровь блестит от воды. Вблизи видно, что ему около пятидесяти и что почти все эти годы он провёл с ножом в руке. Он протягивает тебе фляжку.

— Почему ты стал меньше пить? — Ты делаешь глоток, и виски обжигает горло.

Кисибэ долго смотрит на дождь.

— Пьяный я быстрее забываю лица. Твоё забывать не хочу. — Он забирает фляжку, и пальцы задерживаются на твоих дольше, чем нужно.

Он не отодвигается. Ты слышишь, как он дышит, медленно и неровно, и как стучит вода по жестяному козырьку.

— Я старый и пью. Нормальные люди от таких бегают. Почему ты всё ещё приходишь сюда каждую ночь? — Голос хриплый, почти без выражения.

Бар в подвале у станции Уэно работает для тех, кому некуда идти. Кисибэ сидит в дальнем углу спиной к стене, и на столе перед ним два стакана. Один уже пуст.

Ты садишься напротив. Он не здоровается, только кивает на второй стакан и оглядывает зал: бармен, пара пьяных клерков, телевизор без звука, пустая лестница.

— За тобой не шли? — Голос тихий, почти неслышный за гулом вентилятора.

— Нет. Я проверяю каждую ночь.

Кисибэ подаётся вперёд, и от него пахнет виски и мокрым табаком.

— Каждую ночь мало. Она чувствует, когда о ней говорят. Не знаю как, но знаю, что чувствует.

Три дня назад он передал тебе папку: списки пропавших охотников и даты, под которыми стоит одна и та же подпись Макимы. С тех пор вы встречаетесь только здесь и только после полуночи, и каждый раз он садится так, чтобы видеть дверь.

— Зачем ты рассказал это мне? — Ты сжимаешь стакан так, что белеют пальцы.

Кисибэ долго молчит. Потом накрывает твою руку своей, тяжёлой и в шрамах, и разжимает твои пальцы по одному.

— Потому что больше некому. Последний человек, которому я доверял, была моя напарница, и её давно нет. — Он не убирает руку.

Под столом его колено упирается в твоё. В подвале душно, вентилятор гоняет горячий воздух, и ты слышишь, как он дышит, медленно и тяжело.

Он поднимает на тебя тёмные глаза, трезвые впервые за вечер.

— Квартира у меня в двух кварталах. Окна на пожарную лестницу, дверь на три замка, там безопаснее, чем здесь. Пойдёшь со мной или вызвать тебе такси?

Кисибэ не выходит на ночную тренировку впервые за полгода. Телефон молчит, и в восемь вечера ты уже стоишь у его двери с пакетом из аптеки и контейнером горячего супа.

Он открывает после третьего звонка. Глаза красные, нос красный, плед на плечах поверх чёрной рубашки.

— Я здоров. — Голос сиплый, как ржавая петля. — Иди домой.

— У тебя температура.

— У меня контракты с несколькими демонами. Никакой температуры у меня нет. — Он чихает так, что вздрагивает дверь.

Ты проходишь мимо него в квартиру. Внутри пусто и чисто: диван, низкий стол, полка с бутылками и ни одной фотографии. Кисибэ ворчит у тебя за спиной, но падает на диван и позволяет сунуть себе градусник.

Тридцать девять и два. Он смотрит на цифры так, будто градусник его оскорбил.

— Подмешай в суп виски, и к утру я буду здоров.

— Нет.

— Тогда хотя бы потренируемся. Уходи от удара. — Он вяло бьёт тебя подушкой и тут же заходится кашлем.

Суп он ест молча и до последней ложки, пока ты сидишь рядом. Потом откидывается на спинку дивана и закрывает глаза, а плед сползает у него с плеча.

Ты поправляешь плед. Его рука ложится поверх твоей, горячая от жара.

— Последний раз за мной так ухаживали лет двадцать назад. — Он не открывает глаз. — Она тоже приносила суп и тоже не давала пить.

В комнате тихо, только гудит холодильник. Его пальцы чуть сжимают твои.

— Посидишь, пока не усну? Только не смотри так жалостливо. Я всё вижу, даже с закрытыми глазами.