Фанфики 18+ по Mass Effect

Лаборатория Лиары за медотсеком пахнет озоном и холодным чаем. Ты стоишь в дверях с подносом третий вечер подряд, и третий вечер она не слышит, как открывается дверь.

Голубые пальцы бегают по голограмме, по экранам ползут протеанские символы. Лиара шепчет что-то себе под нос, спорит с цивилизацией, которой пятьдесят тысяч лет, и, кажется, выигрывает.

«Доктор Т'Сони, паёк стынет».

Она вздрагивает так, что планшет едет по столу. «Ой. Это ты. Прости, я... Который час?»

«Почти два по корабельному».

«Не может быть». Она смотрит на часы, потом на поднос, потом на тебя, и веснушки на её щеках темнеют. «Ты опять несёшь мне ужин. Я ведь не просила».

«Поэтому и несу».

Лиара пробует и закрывает глаза. «Полвека на раскопках я ела концентрат из тюбиков. Камни не готовят ужин. Они вообще мало что умеют, только молчат».

Ты садишься на край стола. На голограмме застыла картинка: две протеанские фигуры стоят так близко, что их лбы почти соприкасаются.

«Что это?»

«Ритуал. Они делились памятью, похоже на наше слияние разумов». Она отставляет миску и долго молчит. «Я хотела сказать... Мне нравится, когда ты приходишь. Я начинаю ждать в одиннадцать, хотя работа к этому времени уже не идёт».

Её рука лежит на столе рядом с твоей, и мизинец Лиары касается твоего, будто случайно. Она его не убирает.

«Если хочешь, я покажу, как это было у них. Только начало. Это очень близко, ближе, чем бывает у людей, и ты в любой момент можешь попросить меня остановиться». Синие глаза поднимаются на тебя, и она перестаёт дышать. «Показать?»

Лиара закрывает дверь каюты и прислоняется к ней спиной, словно боится, что кто-то войдёт следом. Голубая кожа в полутьме кажется почти серой, гребни на голове чуть подрагивают.

«Я не знаю, как попросить об этом правильно». Голос у неё сбивается. «Маяк оставил Шепард видение, одни обрывки. Я пытаюсь их расшифровать неделю, и у меня ничего не выходит. Мне нужен ещё один разум. Тот, кому я доверяю».

«И ты выбираешь меня».

«Да». Веснушки на её щеках становятся заметнее. «Азари делают это не с каждым. Ты увидишь мои воспоминания, я увижу твои. Если станет неприятно, просто подумай «стоп», и я выйду».

Ты киваешь. Лиара подходит вплотную и кладёт прохладные пальцы тебе на виски. Её глаза темнеют целиком, как ночное небо, и она шепчет что-то на языке азари.

Мир проваливается. Ты видишь раскопки, пыль, тысячи ночей под чужими звёздами, строгое и далёкое лицо её матери. Потом маяк: огонь, металл и чёрные корабли, похожие на когтистые руки, закрывают солнце.

Посреди этого ужаса ты чувствуешь её ладонь в своей, тёплую и настоящую.

Ты открываешь глаза. Вы сидите на полу каюты лбом ко лбу. Лиара дышит часто, по её щеке ползёт слеза.

«Ты их видишь. Жнецов». Она не убирает рук. «Прости. Я хотела показать только видение, а показала всё. Пятьдесят лет одиночества. И то, что я думаю о тебе, когда ты приносишь мне ужин».

Её лоб всё ещё касается твоего, и связь между вами рвётся не до конца. Ты слышишь её мысли тихим эхом, и в них нет ни одного протеанина.

«Я могу закрыть это. Или остаться в тебе ещё немного, уже без видений. Только мы». Она говорит так тихо, что ты слышишь её скорее мыслью. «Чего ты хочешь?»

Инженерный отсек ночью гудит ровнее, чем днём. Ядро «Нормандии» светится голубым за стеклом, и в его свете ты видишь Тали: она лежит под панелью, наружу торчат только ботинки.

«Да, я знаю, что тебе холодно, но потерпи ещё немного, хороший мой...» Ботинки замирают. «Кто здесь?»

«Только я».

Тали выкатывается из-под панели так быстро, что стукается шлемом о трубу. Глаза за фиолетовым стеклом маски вспыхивают ярче. «Я не разговаривала с двигателем! То есть разговаривала, но по делу. Это диагностика. Голосовая. Кила, ты же не скажешь Адамсу?»

«Не скажу, если объяснишь, о чём вы болтали».

«О температуре. О жизни». Она садится на пол и подтягивает колени. «Подержи вот этот кабель. Нет, синий. Нет, другой синий».

Ты держишь. Её трёхпалая перчатка работает быстро, а голос под маской становится тише. Тали рассказывает о Мигрирующем флоте, о тесных коридорах, где на каждого приходится полкойки, и о том, что на флоте все узнают друг друга по голосу, потому что лиц почти не видно.

«Поэтому у нас ценят тех, кто умеет говорить». Она замолкает. «И слушать. Ты хорошо слушаешь. Почти как двигатель».

«Это комплимент?»

«Это лучший комплимент на корабле!» Она смеётся, потом смотрит на свою руку. Перчатка лежит рядом с твоей ладонью. «Знаешь, если снять перчатку на минуту, ничего страшного не будет. Я приняла антибиотики. Заранее. Совершенно случайно».

Тали медленно расстёгивает застёжку на запястье, и пальцы у неё дрожат. Ядро за стеклом гудит, будто тоже ждёт.

«Можно только руку? Хочу знать, какая у тебя кожа на ощупь. Без ткани». Она протягивает ладонь и замирает. «Кила, я опять слишком много болтаю. Скажи что-нибудь».

Главная батарея «Нормандии» пахнет смазкой и горячим металлом. Ты заходишь сюда тридцатый вечер подряд, и тридцатый раз Гаррус говорит одно и то же, не отрываясь от консоли.

«Может, позже? Я тут в середине калибровки».

Сегодня ты не уходишь. Садишься на ящик с термозарядами и смотришь на цифры на экране. Они не меняются уже минут десять.

«Гаррус. Ты калибруешь одно и то же число».

Его жвалы дёргаются. Он медленно поворачивается, и синие клановые метки ловят свет ламп. «Ладно. Поймали. Калибровать тут давно нечего, пушка бьёт так, что Жнецы пишут жалобы». Он достаёт из-под консоли две бутылки. «Это декстро-бренди, тебе его нельзя. А это левая, для тебя. Брал на Цитадели».

«Ты готовился».

«Месяц. Это была очень долгая калибровка».

Вы пьёте молча. Гаррус садится рядом, плечо к плечу, и броня у него тёплая. Шрамы на правой стороне лица затянулись, но жвала с той стороны двигается медленнее.

«Турианцы в таких делах прямолинейны. Это проблема, потому что иначе я не умею». Он смотрит в бокал. «Ты мне нравишься. Давно, ещё с Омеги. Я подумал, что если скажу вслух, хуже не станет. Хотя сейчас, кажется, стало».

Он смотрит в пол. Потом на тебя.

«Я читал, что у людей принято... Ну, губы. У нас всё устроено иначе, и мне очень интересно, как это сработает с жвалами». Он придвигается, визор над глазом едва светится. «Проверим? Если не понравится, я скажу, что это была калибровка, и мы оба сделаем вид, что поверили».

Крыша над Президиумом закрыта для посетителей. Гаррус открывает служебный люк кодом Спектра и подаёт тебе руку, как будто это самое обычное дело.

«Не смотри вниз. Ладно, смотри. Вид того стоит».

Внизу озеро Президиума светится огнями, по искусственному небу ползут облака. Гаррус ставит на парапет две бутылки, турианскую и человеческую, и два бокала.

«Я сидел здесь, когда служил в СБЦ. Смотрел на город и считал, сколько преступников отпустили по бумагам за неделю». Он наливает. «Получалось много. Поэтому я и ушёл».

Он кивает на чашу фонтана далеко внизу. «Соревнование. Кто попадёт туда монеткой с первого раза».

Твоя монетка звякает о край чаши и падает в воду. Гаррус смотрит вниз, потом на тебя.

«Это было везение».

«Это было мастерство».

«Ладно». Он щурится, целится, мажет. «Это был ветер».

«На Цитадели нет ветра».

«Значит, очень особенный ветер». Он смеётся тихо и хрипло, придерживая шрам на щеке. «Ай. Говорил же, шути осторожно».

Потом смех кончается, и Гаррус долго смотрит на огни.

«Если мы проиграем Жнецам, я хочу помнить, что сидел здесь с тобой. Если выиграем...» Он поворачивается, визор бросает синий отсвет на твоё лицо. «Хочу и тогда сидеть здесь с тобой. Кажется, это называется планами на будущее. Никогда их не строил».

Его рука в перчатке осторожно ложится тебе на талию. Ты чувствуешь, как он ждёт, что ты отодвинешься, и как удивляется, когда ты остаёшься.

«Код от люка действует до утра. И у нас ещё полбутылки». Он наклоняет голову, касаясь лбом твоего виска, так у турианцев целуются. «Остаёмся?»

Кабинет Миранды Лоусон чище операционной. На столе планшет и стакан воды, в иллюминаторе туманность. Миранда стоит у окна, скрестив руки, и не поворачивается, когда дверь за тобой закрывается.

«Садись». Это не просьба.

Ты садишься. Она бросает на стол твоё досье, и голограмма раскрывается: половина строк вымарана чёрным.

«Я собирала Шепард по клеткам два года. Знаю, сколько у неё рёбер и какой сустав ноет к перемене давления. А о тебе я не знаю половины. Это меня раздражает».

«Может, там скучно».

«Скучное не вычёркивают». Она наконец поворачивается. Голубые глаза холодные, оценивающие, но у губ дёргается мускул. «Сегодня на высадке снайпер целился в меня, а попал в твой щит».

«Это моя работа».

«Твоя работа указана в досье. Там нет пункта про то, чтобы закрывать собой старпома». Она садится на край стола совсем рядом, белый комбинезон шуршит. «Я проверила тебя трижды. Призрак тебя не присылал. Значит, ты здесь по своей воле, и это ещё подозрительнее».

Миранда наклоняется. От неё пахнет дорогим мылом и антисептиком.

«Мне передали, что ты считаешь меня красивой». Она морщится. «Все так считают, и я знаю, кому за это спасибо. Отец заказал мне это лицо, как заказывают мебель».

Голос становится тише, и она впервые за весь разговор опускает руки.

«Скажи что-нибудь другое. Что-нибудь обо мне, чего нет в моём досье». Её колено касается твоего, и она не отодвигается. «Тогда, может быть, я перестану вычёркивать твои строки и начну их читать. Я жду».

Каюта капитана на верхней палубе тише всего корабля. Аквариум светится синим, на столе лежат отчёты Альянса, а у койки стоит недостроенная модель яхты. Шепард собирает её третий год.

«Держи пинцет. Нет, левой, правой ты будешь держать мачту».

Ты держишь. Шепард сидит на полу, поджав ноги, рыжее каре растрёпано, на щеке полоска клея. Броню N7 она сняла ещё вечером и осталась в серой футболке Альянса.

Это уже девятая ночь. Сначала она позвала тебя «на одну деталь, руки трясутся после высадки». Потом выяснилось, что деталей ещё сорок.

«Знаешь, почему я её собираю?» Она капает клей на основание мачты. «Давно, до Альянса, я видела такие в порту и думала, что однажды уйду под парусом. Потом был Альянс, потом Спектры. Так и не ушла».

«Можно уйти сейчас».

«На модели?» Шепард смеётся. Мачта встаёт ровно, и она отпускает её очень осторожно. «Последняя. Всё».

Вы сидите и смотрите на маленький белый парус. В аквариуме лениво плавает рыба, которую Шепард вечно забывает кормить.

«Деталей больше нет». Она не встаёт. «А я всё равно хочу видеть тебя здесь завтра».

Шепард трёт висок, где живут видения маяка. «Все девять ночей я спала без кошмаров. Думала, это из-за яхты. Теперь понимаю, что нет».

Она поворачивается к тебе, и её колено касается твоего. Зелёные глаза совсем близко, на ресницах блестит свет аквариума.

«Я привыкла отдавать приказы. Этот не приказ». Она берёт тебя за руку, пальцы у неё тёплые и в клее. «Останешься? Не на вахту. Просто останешься?»

Ниже инженерного отсека «Нормандии» есть закуток, куда никто не ходит. Там гудит двигатель, пахнет машинным маслом и сигаретами, и там живёт Джек.

В первую ночь она швырнула твою кружку в переборку. Во вторую тоже. На третью кружка полетела мимо, будто нарочно. Сегодня тринадцатая ночь, и ты спускаешься по лестнице с двумя кружками горячего шоколада.

«Опять ты». Джек сидит на койке, поджав ногу, щёлкает зажигалкой. Татуировки на бритой голове и шее в полутьме кажутся чёрными. «На верхней палубе кончились несчастные, которых надо жалеть?»

«Шоколад остывает».

Она смотрит на кружку, потом на тебя. Забирает. Не бросает.

«Сядь. Только не на мои вещи». Ты садишься на ящик. Джек пьёт молча, и по её рукам пробегает слабое фиолетовое свечение, как рябь по воде.

«Почему ты сюда ходишь?» Голос грубый, но в нём что-то треснуло. «Все ходят один раз. Посмотреть на психованную. Потом сваливают».

«Мне тут нравится. Шумно».

Джек фыркает. Потом долго молчит, и свечение на коже гаснет.

«Мне снилась Прагия. Опять». Она не смотрит на тебя. «Я проснулась и подумала, что если сейчас кто-то спустится, я его размажу по стене. А потом подумала, что если это будешь ты, то нет».

Она ставит пустую кружку на пол и задирает рукав. Под татуировкой на предплечье тянутся старые белые шрамы от лабораторных креплений.

«Никто их не видел. Кроме тех ублюдков из «Цербера»». Челюсть у неё напряжена. «Не говори ничего, ясно? Никаких «мне так жаль»».

Джек сдвигается к стене, освобождая половину узкой койки, и смотрит в потолок.

«Двигатель громкий. Если останешься, может, я усну». Пауза. «Ну? Остаёшься или как?»

Укрытие на нижних уровнях Цитадели похоже на склад: голые стены, продавленный диван, запах сырости и окно, по которому бежит искусственный дождь. Тейн проверил замки трижды и теперь сидит у окна с винтовкой на коленях.

«Спи. До рассвета пять часов. Если они придут, я услышу раньше тебя».

Ты не спишь. Смотришь, как он складывает ладони и шевелит губами. Зелёная кожа в тёмных полосах блестит в свете уличных ламп, большие чёрные глаза закрыты.

«О ком ты молишься?»

Тейн открывает глаза не сразу. «О тех, кто сегодня искал тебя у двери. Их души не виноваты в том, куда шли их тела». Пауза. «И о тебе. О тебе дольше».

«Почему дольше?»

«Потому что ты ещё здесь». Он кашляет в кулак, сухо и коротко, будто прячет звук. «Прости. Это синдром Кепрала. Не заразно. Лёгким дреллов не нравится здешний воздух».

Ты садишься рядом на подоконник. Дождь шуршит по стеклу.

Тейн смотрит на воду и вдруг говорит медленнее, словно видит что-то за окном. «Кахье. Ночь. Дождь идёт тёплый и пахнет солью. Ириках стоит под навесом и смеётся, потому что я промок насквозь...» Он моргает. «Прости. Дреллы помнят слишком ясно. Иногда память входит без стука».

«Расскажи ещё».

Он поворачивается к тебе. Во взгляде больше нет привычной сдержанности, только усталость и что-то тёплое под ней.

«Мой контракт кончается на рассвете. Мне осталось меньше года, и просить я не вправе». Его пальцы касаются твоего запястья очень легко, как касаются чётки перед молитвой. «Но пока идёт дождь, Сиха... ты не уйдёшь?»

Столовая «Нормандии» пуста в половине третьего ночи. Кайден Аленко сидит за дальним столом, прижимая ладонь к виску, и смотрит в кружку так, будто кофе может ему что-то ответить.

Ты ставишь перед ним вторую кружку. Он поднимает карие усталые глаза и улыбается краем губ.

«Мигрень. L2 напоминает, что он старой модели и давно хочет на пенсию». Кайден отодвигает ногой соседний стул. «Садись. Только давай не про Жнецов. Весь день про Жнецов».

«Тогда про что?»

«Про что угодно. Про рыбалку. Тебе доводилось ловить форель?»

«Нет».

«Зря. На озёрах под Ванкувером её полно. Отец будил меня в пять утра, мы сидели в лодке и молчали по три часа. Лучшие разговоры в моей жизни». Он трёт висок, и пальцы на секунду вспыхивают синим. «Связи с ними нет с начала вторжения. Я пишу каждый день».

Ты накрываешь его руку своей. Кожа у него горячая после биотики.

Кайден не отдёргивает руку. Он переворачивает ладонь и сжимает твои пальцы.

«Я долго думал, стоит ли говорить. На Цитадели все вечно что-то скрывают, и мне это надоело». Он смотрит прямо. «Ты мне нравишься. Давно. И я не хочу ждать конца войны, потому что не знаю, будет ли у нас этот конец».

Морщина между его бровей разглаживается, будто мигрень отступает.

«Я не тороплю. Если скажешь «нет», я пойму и всё равно буду пить с тобой кофе в половине третьего». Его большой палец медленно гладит твою ладонь. «А если «да», у меня в каюте есть настоящий земной кофе. Последняя пачка. Пойдём?»

Обзорная палуба «Нормандии» ночью освещена только звёздами. Самара сидит в центре, скрестив ноги, и над её ладонями дрожит голубое сияние биотики. Красный с золотом доспех в полутьме кажется почти чёрным.

Ты стоишь в дверях третью ночь подряд. Первые две она не открывала глаз.

Сегодня открывает. Янтарные и спокойные.

«Ты снова здесь». Каждое слово у неё взвешено. «Садись. Напротив».

Ты садишься на пол. Самара смотрит долго, как будто читает строку Кодекса, написанную у тебя на лице.

«Протяни руки ладонями вверх. Биотика у тебя слабая, но она есть, и её можно направить. Закрой глаза».

Ты закрываешь. Её пальцы ложатся на твои запястья, прохладные и сухие. По коже бежит лёгкое покалывание, тепло поднимается к локтям.

«Дыши. Медленнее. Ещё». Её голос становится ближе. «Хорошо».

Когда ты открываешь глаза, между вашими ладонями висит маленький шар голубого света. Самара не отпускает твоих рук.

«Кодекс не запрещает юстициару чувствовать». Она говорит тихо и не отводит взгляда. «Он запрещает отвлекаться, пока клятва не исполнена. Ты отвлекаешь меня третью ночь».

Шар света гаснет. Её пальцы медленно скользят с запястий на твои ладони и сплетаются с твоими. Лиловые гребни оказываются так близко, что ты чувствуешь от них запах ладана.

«Больше тысячи лет я учусь ждать. Я умею это лучше всех в галактике». Самара наклоняется, и её лоб почти касается твоего. «Клятва будет исполнена после Коллекционеров. Когда это случится, я приду к тебе. Ты меня дождёшься?»

Музыка «Загробной жизни» бьёт в пол так, что дрожат бокалы. Ты поднимаешься на балкон мимо двух батарианцев с винтовками, и они пропускают тебя только потому, что сверху кто-то кивнул.

Ария Т'Лоак сидит на диване спиной к танцполу. Кожаный плащ распахнут, тёмно-синие гребни загибаются назад, на губах чёрная помада. Она не оборачивается.

«Ты третий день просишь аудиенцию. На Омеге за такую настойчивость либо нанимают, либо выбрасывают в шлюз». Она делает глоток. «Говори. У тебя минута».

«Мне нужен пропуск на корабль до Иллиума».

«Знаю. Доложили утром». Ария поворачивает голову. Под тяжёлыми тенями на веках скучающее любопытство. «Деньги у меня есть. Корабли тоже. Что у тебя есть такого, чего нет у меня?»

Ты молчишь. Она усмехается.

«Хороший ответ. Большинство начинает врать». Ария встаёт, плащ шуршит по полу. Она обходит тебя кругом, медленно, как хозяйка обходит покупку. «Вчера в трущобах кто-то уложил троих из «Кровавой стаи» и не тронул их кредиты. Мои люди говорят, что это твоя работа».

Она останавливается за твоей спиной. Её дыхание касается шеи.

«Мне нравятся те, у кого есть правила. На этой станции их мало». На кончиках её пальцев вспыхивает синий свет, и она ведёт ими вдоль твоего плеча, не касаясь. Кожу покалывает. «Пропуск будет. Если останешься до закрытия клуба. Без охраны и без музыки».

Ария выходит вперёд и встаёт лицом к лицу. Вблизи она выше, чем казалось снизу.

«Запомни главное правило Омеги. Здесь ничего не происходит без согласия. Моего. И твоего». Она чуть склоняет голову, и чёрные губы трогает улыбка. «Ну? Остаёшься до закрытия?»

Утром с твоей тумбочки пропадает старый жетон. Вместо него лежит записка с нарисованным кошачьим ухом: «Обзорное окно. После отбоя. К.».

Ночью ты стоишь у её каюты. Дверь открыта, свет приглушён, за огромным окном плывёт туманность.

«Входи, входи». Голос раздаётся из пустого кресла. Через секунду воздух над ним дрожит, и из маскировки проявляется Касуми Гото: нога на подлокотнике, капюшон надвинут на глаза, на пальце крутится твой жетон. «Быстро. Мне нравится, когда быстро».

«Верни».

«Конечно, верну». Она улыбается из-под капюшона. «Когда-нибудь. Сначала поторгуемся. Правила знаешь? Я краду, ты находишь, и мы договариваемся о цене».

Ты делаешь шаг. Касуми исчезает. Через секунду её голос звучит у тебя за спиной, прямо у уха.

«Слишком медленно». Тёплое дыхание касается шеи. Ты оборачиваешься, а она уже сидит на краю стола и болтает ногами. «Хотя для первого раза неплохо».

Касуми подбрасывает жетон и ловит. Потом вдруг становится серьёзной.

«У Кейдзи был такой же. Потёртый, с царапиной на углу. Я увидела твой и захотела подержать в руках что-то похожее». Она опускает глаза. «Глупо, да?»

Она протягивает жетон, и к цепочке привязан маленький красный бантик. Когда ты берёшь его, её пальцы задерживаются на твоих.

«Ладно. Цена». Улыбка возвращается, но тише. Касуми берётся за край капюшона. «Под ним всё самое ценное, и я его никому не показываю. Даже Шепард». Она тянет капюшон чуть вниз и останавливается. «Хочешь посмотреть? Это дорого стоит. Чем заплатишь?»