Фанфики 18+ по «Благословению небожителей»

Дорогу к деревне размыло ещё к полудню, и ливень не думает стихать. Храм Пуци стоит у подножия горы, маленький и кривой, с одной палочкой благовоний на алтаре. Се Лянь встречает тебя на пороге с бамбуковой шляпой в руках и улыбается так, будто ждал гостей с утра.

— Оставайся до утра. Ужин я приготовлю сам, это меньшее, что я могу сделать.

Через четверть часа из котелка поднимается дым странного зелёного оттенка. Се Лянь задумчиво помешивает варево и добавляет туда ещё горсть чего-то с огорода. Шёлковая лента Жоё на его запястье тихо сползает к двери, будто хочет сбежать.

Огонь в очаге вдруг взмётывается к соломенной крыше. Вы тушите его вдвоём: ты плещешь водой из кадки, он сбивает искры рукавом. Когда всё стихает, одежда у вас мокрая, на лицах сажа, а ужин превратился в угли. Се Лянь смотрит на котелок, потом на тебя и начинает смеяться, тихо и беспомощно, прикрыв лицо ладонью.

— Восемьсот лет. Я восемьсот лет учусь варить суп.

Вы делите у алтаря холодные лепёшки из твоей сумки. Ливень стучит по крыше, и в углу капает в подставленную миску.

Циновка в храме одна. Он раскатывает её у стены и отходит к очагу.

— Ложись. Я посижу у огня. Божествам почти не нужен сон.

Ты видишь, как он ёжится в мокрой одежде и как бинт на его шее потемнел от воды. Ты сдвигаешься к краю циновки и оставляешь место. Се Лянь смотрит на это место долго, и кончики его ушей розовеют.

— Тебе не будет тесно? Я ведь бог неудачи. Рядом со мной даже крыша протекает.

Сверху, как по заказу, падает капля и разбивается у самой циновки. Он смотрит на неё, потом на тебя и медленно развязывает пояс мокрой верхней одежды.

— Если я лягу рядом, можно мне хотя бы согреть тебе руки?

Се Лянь ушёл в деревню продавать починенный хлам, а ты остаёшься разбирать его сундук. Там треснутые чашки, старые свитки и сломанный веер, который он обещал склеить. На самом дне, завёрнутая в выцветший шёлк, лежит маска.

Она белая и гладкая. Левая половина лица плачет, правая смеётся, и от этой улыбки по спине ползёт холод. Маска легче, чем должна быть, будто внутри пусто.

Скрипит дверь. Се Лянь стоит на пороге с корзиной, и улыбка медленно сходит с его лица. Корзина опускается на пол. Он не двигается, и ты впервые видишь его совсем без мягкости, лучшего мечника своей эпохи, который смотрит на врага.

Только смотрит он на маску.

— Положи её. Пожалуйста.

Голос тихий. Ты заворачиваешь маску обратно в шёлк и кладёшь на дно, и он выдыхает так, будто держал дыхание очень долго. Потом садится на пол рядом с сундуком, прямо в пыль, обхватив колени.

— Человек в этой маске забрал у меня Сяньлэ. Это было очень давно. Я думал, что уже могу смотреть на неё спокойно.

Он трогает бинт на шее, привычно, как другие трогают амулет. Пальцы у него дрожат.

Ты садишься рядом. Плечо к плечу, ничего не спрашивая. В храме пахнет пылью и последней палочкой благовоний. Через какое-то время Се Лянь медленно опускает голову тебе на плечо, будто проверяет, можно ли.

— Восемьсот лет я всем говорю, что мне не больно. Обычно верят. Ты, кажется, не веришь.

Он закрывает глаза, и шёлковая лента Жоё тихо обвивает твоё запястье.

— Можно я так посижу? Пока не догорят благовония. Потом я снова буду улыбаться, обещаю.

Призрачный город отпустил тебя к живым месяц назад. С тех пор каждый вечер на твоё плечо садится серебряная бабочка. Она светится в темноте, как осколок луны, и улетает, только когда ты гасишь лампу.

По утрам у двери лежит красный цветок. Свежий, с каплями росы, хотя такие в округе не растут.

Соседи шепчутся. Старуха из дома напротив вешает над порогом связку чеснока и смотрит на тебя с жалостью. Ты не говоришь ей, что за месяц ни одна тварь не подошла к твоему дому ближе, чем на сто шагов.

Сегодня ты не гасишь лампу. Бабочка сидит на плече и шевелит крыльями, и ты поворачиваешь к ней голову.

— Я знаю, что ты слушаешь.

Крылья замирают. Бабочка поднимается в воздух, кружит над столом и вылетает в открытое окно. На миг кажется, что она обиделась.

За окном начинается дождь. Сначала редкий, потом сплошной, и ты не сразу понимаешь, что капли красные. Они тают в воздухе, не долетая до земли, и пахнут железом и цветами.

У твоей калитки стоит человек под красным зонтом. Красные одежды, чёрная повязка на правом глазу, коралловая бусина в косичке. Вокруг него кружат сотни серебряных бабочек, и от них светло, как днём.

— Я ждал целый месяц, пока ты скажешь мне хоть слово.

Голос у Хуа Чэна насмешливый, а глаз серьёзный. Он не подходит ближе, и красный дождь обтекает зонт.

— Сто шагов вокруг твоего дома принадлежат мне. Дальше без приглашения я не захожу. Такое у меня правило, и сегодня я впервые о нём жалею.

Он чуть склоняет голову, и улыбка становится мягче.

— Пригласишь войти? Или мне до утра считать капли у твоей калитки?

Кость катится по столу, ударяется о край чаши и замирает. Две единицы. Игорный дом взрывается хохотом, и сотня призрачных лиц поворачивается к тебе, облизываясь.

Хуа Чэн поднимает руку, и зал смолкает мгновенно.

— Уговор есть уговор. Гость остаётся в Доме Блаженства до утра.

Его единственный глаз смеётся.

— Кто тронет моего гостя, будет объясняться со мной.

Дом Блаженства оказывается огромным, тихим и красным. Красные фонари, красные занавеси, красные ковры и красный лак на колоннах. Серебряные бабочки летят впереди и освещают путь. Хуа Чэн идёт рядом и рассказывает о картинах на стенах так, будто вы гуляете по рынку, а ставка тут вообще ни при чём.

В дальнем зале горит жаровня. На столике стоит вино и чаша с костями. Он садится напротив, откидывается на подушки и смотрит на тебя поверх сложенных пальцев.

— Ты боишься. Это хорошо, страх делает людей внимательными.

Он делает паузу и улыбается шире.

— Только дрожишь ты не от одного страха.

Он не ошибается, и вы оба это знаете. Хуа Чэн подаётся вперёд и накрывает твою ладонь своей. Рука у него прохладная, коралловая бусина в косичке качается и задевает твоё запястье.

— У нас есть время до рассвета. Я никогда не тороплю хорошие вещи.

Он берёт кость и катает по ладони. Свет жаровни ложится на чёрную повязку, которая закрывает его правый глаз.

— Ещё один бросок. Выпадет чёт, я сниму повязку, и ты увидишь то, чего не видел никто в этом городе. Выпадет нечет, ты скажешь, чего хочешь от этой ночи, и я исполню. Бросаешь?

Люди пропадают на горной дороге уже третий месяц, и Се Лянь соглашается помочь, едва ты договариваешь просьбу. Он не берёт ни меча, ни талисманов. Только бамбуковую шляпу и сухую ветку, подобранную у ворот храма.

К полуночи туман на перевале густеет так, что не видно собственных рук. Шёлковая лента Жоё вдруг натягивается между вами, и Се Лянь останавливает тебя ладонью.

— Не двигайся. Их тут несколько, и они очень голодные.

Всё занимает пару вдохов. Ветка свистит в его руке, туман рвётся клочьями, за деревьями кто-то воет и затихает. Когда Се Лянь опускает ветку, на ней нет ни царапины, а на дороге лежит серый пепел.

Он оборачивается и виновато улыбается, будто разбил чужую чашку.

— Я тебя напугал? Обычно я предупреждаю заранее, но они не стали ждать.

Костёр вы разводите у старой сосны. Се Лянь греет руки и рассказывает о Сяньлэ: о золотых крышах столицы, о садах с пионами, о празднике, где наследный принц танцевал с мечом на городской стене, о том, как всё это сгорело. Голос у него спокойный, и смотрит он только в огонь.

Тебе зябко от тумана, и ты подсаживаешься ближе. Он замолкает на полуслове. Ваши плечи соприкасаются, и Се Лянь не отодвигается.

— Обычно на этом месте люди находят повод уйти. Им неловко сидеть рядом с богом, которого трижды выгнали с Небес.

Ты остаёшься. Он поворачивается к тебе, и в свете огня видно, что бинт на его шее сбился. Се Лянь поднимает руку поправить его и замирает.

— Восемьсот лет я ни перед кем его не снимал. Хочешь, покажу, что под ним?

Призрачный рынок шумит так, будто сюда сошлись все мертвецы мира. Торговцы с вытянутыми шеями предлагают засахаренные глаза, фонари из рыбьей кожи, зонты из паутины и чужие годы жизни в глиняных кувшинах. Хуа Чэн идёт рядом под красным зонтом, и толпа расступается перед ним на три шага.

— Выбирай что угодно. В этом городе за тебя плачу я.

Ты останавливаешься у лавки с масками. Торговец, у которого вместо головы горит фонарь, кланяется так низко, что огонь в нём едва не гаснет. Он хватает с прилавка маску и уже открывает рот, но Хуа Чэн смотрит на него одним глазом, и торговец молча кладёт маску обратно.

— Тебе маска ни к чему. Лицо у тебя и так хорошее.

Скоро выясняется, что пробовать с прилавков тебе нельзя ничего. Суп из тумана вытягивает из живых тепло, пирожки с начинкой из снов усыпляют на неделю. Хуа Чэн каждый раз забирает угощение у тебя из рук за миг до первого укуса и съедает с невозмутимым лицом.

— Невкусно. Не жалей.

У лавки сладостей он останавливается сам и заказывает сахарную фигурку. Мастер выдувает её при вас: маленький человечек под красным зонтом.

— Это можно. Я проверял лично, лет сто назад.

Ты откусываешь зонт. Хуа Чэн смотрит на это с таким видом, будто выиграл в кости весь Призрачный город. Серебряные бабочки садятся тебе на рукав и на волосы, одна устраивается прямо на кончике носа.

— Им можно садиться на тебя, а мне нет. Я им завидую.

Он говорит это со смешком, но глаз у него серьёзный. Хуа Чэн снимает бабочку с твоего носа, и пальцы задерживаются у щеки на мгновение дольше нужного.

— На краю рынка запускают фонари с желаниями. Напишешь своё? Обещаю не подглядывать. Почти.