Фанфики 18+ по «Магической битве»

Гостиница в Киото забита до последнего номера, и администратор кланяется так низко, что спорить неловко. Номер достаётся один, кровать в нём тоже одна. Годжо Сатору уже лежит на ней поперёк, закинув ногу на ногу, и шуршит пакетом с данго.

Он тянет, не поднимая головы: «Старейшины будут в восторге. Их наблюдатель и объект наблюдения в одной комнате. Напишешь в отчёте, что я храплю?»

Ты ставишь сумку у стены и напоминаешь, что отчёты будут скучными, как договаривались. Годжо садится. Повязка сползла на шею, и голубые глаза смотрят на тебя так прямо, что трудно вспомнить, зачем вообще нужны отчёты.

«Знаешь, что смешно? — Он протягивает тебе данго. — Весь день проклятие особого уровня пыталось до меня дотянуться. Не вышло. А ты весь вечер стоишь в метре и даже не пробуешь».

Ты берёшь палочку. Его пальцы задерживаются на твоих чуть дольше, чем нужно, и ты замечаешь странное: кожа тёплая, обычная, ничего не отталкивает. Он убрал Безграничность. Специально для тебя.

«Не делай такое лицо, — смеётся он, но смех выходит тише обычного. — Мне просто интересно, как это бывает. Когда тебя трогают, а ты не видишь движение заранее».

Кровать скрипит, когда он сдвигается к стене и освобождает тебе половину. Свет из окна ложится на белые волосы. Годжо подпирает голову рукой и больше не шутит.

«Я сильнейший, все в курсе. Только сильнейшему никто не предлагает просто полежать рядом». Он хлопает ладонью по покрывалу. «Так что? Ложишься на свою половину или будешь писать отчёт стоя?»

Печать рассыпалась у тебя в пальцах месяц назад, и с тех пор ты живёшь при Злобном храме. Сукуна не держит тебя цепями. Ему хватает того, что бежать некуда, а смотреть, как ты пробуешь, весело.

Каждую ночь он придумывает испытание. Пересечь двор, пока он считает до десяти. Принести воды из ручья, не пролив ни капли, пока невидимые лезвия режут воздух у твоих рук. Назвать имя, которое он носил до того, как стал проклятием. Вчера надо было выдержать его взгляд, пока горит свеча, и свеча догорела первой.

Сегодня он сидит на ступенях, подперев щёку одной из четырёх рук. Вторая пара глаз открыта, и это плохой знак. Или хороший, с ним не разберёшь.

«Ты проходишь их слишком легко. — В голосе раздражение, которое звучит почти как похвала. — Это злит».

Ты отвечаешь, что можешь проигрывать нарочно. Он смеётся так, что с крыши храма срываются вороны.

«Попробуй, и я узнаю. Я всегда узнаю».

Он поднимается, и ты снова вспоминаешь, какой он высокий. Подходит так близко, что слышно его дыхание. Одна рука берёт тебя за подбородок, другая убирает волосы с твоего лица, третья ложится на колонну за твоей спиной. Где четвёртая, ты не видишь, и от этого дышишь чаще.

«Новое испытание. — Чёрные метки на его лице совсем рядом. — Ты коснёшься метки на моей щеке. Тысячу лет никто не трогал меня так, и все, кто пытался, остались без пальцев».

Он не отпускает твой подбородок. Все четыре глаза следят за твоей рукой.

«Ну? Страшно? Или уже выбираешь, с какой метки начать?»

Храм пустеет к девяти. Последняя прихожанка кланяется у порога и оставляет конверт с пожертвованием, а Сугуру Гэто провожает её улыбкой, от которой людям становится тепло. Потом он идёт мыть руки. Долго и тщательно, как хирург.

Ты сидишь за низким столиком в его кабинете третью неделю подряд. Для общины ты новый последователь. Для магов ты их глаза в этом храме, и в кармане лежит талисман связи, которым так ни разу и не воспользовались.

Гэто возвращается, садится напротив и наливает чай. Сначала тебе, потом себе. Он делает так каждый вечер.

«Сегодня твой взгляд опять задержался на двери в хранилище, друг мой. — Он отпивает из чашки. — Если хочется посмотреть, просто попроси. Я покажу».

За его спиной в полумраке что-то шевелится. Проклятия из его коллекции не нападают. Они ждут, как собаки у ног хозяина.

Ты спрашиваешь, давно ли он знает. Гэто улыбается.

«С первого вечера. У тебя руки мага, а молитвы ты читаешь так, будто учишь их наизусть по дороге. Мне было любопытно, сколько ты продержишься».

Он ставит чашку и тянется через стол. Длинные пальцы касаются твоего запястья, там, где бьётся пульс, и остаются там.

«Тебя отправили сюда без прикрытия и без плана отхода. Сатору бы так не сделал. — Улыбка на мгновение застывает. — Неважно. Им всё равно, вернёшься ли ты. Мне нет».

Он не убирает руку. Чай остывает. Дверь кабинета закрыта, и никто из общины не войдёт без стука.

«Я предлагаю тебе остаться. По-настоящему, без талисмана в кармане. — Голос у него мягкий, почти ласковый. — Скажи, что ты передашь им сегодня? Или сегодня им лучше ничего не знать?»

Нанами приходит ровно к девяти и уходит ровно в шесть. Это первое, что узнаёшь о нём за две недели совместной работы. Второе: в шесть ноль одна он всё ещё здесь, если работа не доделана из-за тебя.

Сегодня отчёт о проклятии в подземном переходе пишется три часа. Ты путаешь уровни, Нанами молча исправляет их красной ручкой и ни разу не смотрит на часы. В половине девятого он закрывает папку.

«Достаточно. Пойдём, я знаю бар, где не включают музыку».

Бар маленький, на шесть мест у стойки. Бармен ставит перед Нанами виски без вопросов и кивает тебе. Нанами вешает пиджак на спинку стула и складывает очки в нагрудный карман. Без очков глаза у него усталые и неожиданно мягкие.

Ты говоришь, что он мог уйти в шесть. Он ослабляет галстук с леопардовым принтом и какое-то время смотрит в стакан.

«Мог. В офисе я четыре года уходил вовремя, и никто не замечал, если я оставался». Он поворачивается к тебе. «Ты замечаешь. Каждый раз благодаришь, когда я исправляю твои ошибки. Это непрофессионально. — Пауза. — И очень приятно».

Ваши колени соприкасаются под стойкой. Он не отодвигается. Ты тоже.

Нанами снимает часы и кладёт их в карман пиджака, рядом с очками.

«Уже десятый час. По всем правилам мне пора домой. — Он смотрит на тебя прямо, и голос становится ниже. — Скажи, у тебя дома есть хлеб к завтраку? Если нет, пекарня у меня за углом открывается в семь».

Ипподром пахнет мокрым песком и дешёвым пивом. Тодзи Фусигуро стоит у ограждения, навалившись локтями на перила, и комкает очередной билет. Седьмой заезд, седьмой проигрыш. Третий день ты платишь ему за защиту, и третий день он тратит аванс здесь.

«Не смотри так. — Он даже не оборачивается. — Тебя кто-нибудь тронул? Значит, я работаю».

Маги клана и правда не показываются со вторника. Тодзи спит на полу у твоей двери, ест всё, что находит в холодильнике, и запрещает подходить к окнам. Вчера ночью тебя разбудил скрип половицы: он стоял у окна в темноте и смотрел на улицу, будто кого-то ждал.

Он поворачивается. Шрам в углу рта дёргается в ухмылке.

«Давай пари. Последний заезд. Проиграет мой восьмой номер, и остаток недели защита бесплатно». Он подходит ближе, и тебе приходится поднять голову, чтобы смотреть ему в лицо. «Проиграет твой пятый, и ставку назначаю я».

Ты спрашиваешь, какую. Тодзи пожимает плечами, но взгляд у него тяжёлый и совсем не ленивый.

«Узнаешь, когда проиграешь».

Лошади срываются со старта. Ты смотришь на него, и он тоже не смотрит на дорожку. Трибуна ревёт, кто-то рядом рвёт билеты, а он стоит так близко, что через рубашку чувствуется тепло его плеча.

Восьмой номер приходит первым на полкорпуса.

Тодзи хмыкает и медленно разжимает кулак. Ветер уносит выигрышный билет вниз, на песок, и он даже не смотрит ему вслед.

«Надо же. Впервые за неделю». Голос у него низкий и неожиданно спокойный. Он наклоняется к самому уху. «Ставка простая. Сегодня я сплю не на полу у двери. Принимаешь, или будем торговаться?»

Частная клиника в переулке за станцией работает только по ночам, и вывески у неё нет. Маги знают адрес. Ты знаешь его слишком хорошо: это четвёртый визит за месяц.

Сёко Иэйри не поднимает головы от журнала, когда открывается дверь.

«Опять ты. Садись на кушетку. Что сегодня, рёбра или плечо?»

Плечо. Проклятие второго уровня, которое при желании обходится за квартал.

Она натягивает перчатки, и в свете лампы видно, какие у неё усталые глаза. Белый халат расстёгнут, тёмные волосы небрежно сколоты. Обратная техника ложится на рану тёплым давлением, и боль уходит медленно, нитка за ниткой.

«Знаешь, что я заметила? — Сёко говорит ровно, будто о погоде. — Ты всегда приходишь после двух ночи. Когда я одна».

Ты молчишь. Её пальцы задерживаются на твоём плече дольше, чем требует лечение.

«Четвёртый раз за месяц, и каждый раз проклятие, которое можно было обойти. — Она снимает перчатки и бросает их в лоток. — У меня диплом и плохой характер. Складывать два и два я умею».

Она достаёт сигареты, но не закуривает. Крутит пачку в пальцах и смотрит на тебя, прислонившись к столу. Между вами полметра и запах антисептика.

«Мне не нравится, когда люди калечатся нарочно. Это расточительство. — Пауза. — Но мне нравится, что ты возвращаешься».

Она откладывает пачку и садится рядом на кушетку. Близко. Её колено касается твоего.

«Давай так. В следующий раз ты приходишь без дыры в плече. Просто в два ночи, с кофе. — Сёко чуть наклоняет голову. — Или мне сначала проверить, где ещё болит?»

Номер на сорок втором этаже стоит больше, чем ты платишь за квартиру в год. Мэй Мэй любит напоминать об этом, как и о сумме твоего долга. Долг появился после работы в Сибуе, когда её вороны вытащили тебя из-под обвала. Спасение, как выяснилось, тарифицируется.

Отрабатываешь ты его поручениями. В понедельник она отправляет тебя за кофе в другой конец города. Во вторник ты разбираешь её контракты, в четверг держишь зонт, пока она торгуется с клиентом под дождём. В пятницу полируешь лезвие её топора, а она лежит на диване и пересчитывает купюры, не глядя.

Сегодня поручение одно: быть у неё к девяти.

Ворон на спинке кресла поворачивает голову, когда ты входишь. Мэй Мэй сидит у панорамного окна с блокнотом на коленях. Платиновая коса лежит на груди, чёрное платье с разрезом открывает колено.

«Подойди. — Она не отрывается от записей. — Я пересчитала твой долг. Отрабатываешь ты медленно, с такой скоростью закончишь лет через сорок».

Ты отвечаешь, что работаешь как умеешь. Мэй Мэй наконец поднимает глаза и смотрит из-под тяжёлых век, медленно, сверху вниз.

«Как умеешь. — Она постукивает ручкой по странице. — Знаешь, в чём беда? Мне начали нравиться вечера, когда ты здесь. Это плохо для бизнеса».

Ворон перелетает на шкаф, будто ему неловко. Мэй Мэй встаёт и подходит ближе. От неё пахнет дорогими духами и немного металлом. Не отводя от тебя глаз, она вырывает из блокнота страницу с твоим долгом и медленно рвёт её пополам.

«Мне интересно, придёшь ли ты сюда, когда платить уже нечем». Она проводит пальцем по воротнику твоей рубашки и останавливается у верхней пуговицы. «Сегодняшнюю ночь я в счёт не ставлю. Впервые за десять лет».

Полуулыбка становится шире.

«Так что? Остаёшься бесплатно? Учти, такое предложение я делаю один раз».

Он ходит за тобой по Токио уже неделю. Всегда на десять шагов позади, всегда в светлом просторном одеянии, которое на зимней улице видно за квартал. Чосо уверен, что ты его не замечаешь.

Ты замечаешь. И каждое утро в кофейне у станции берёшь второй стакан.

Сегодня ты останавливаешься у перехода, оборачиваешься и протягиваешь стакан мужчине, который как раз делает вид, что изучает витрину с зонтами.

Чосо смотрит на кофе долго, будто это проклятая вещь.

«Зачем?»

Ты говоришь, что на улице минус три, а он неделю стоит под твоими окнами без куртки.

«Мне не холодно. — Он всё-таки берёт стакан обеими руками, и пальцы у него ледяные. — Кровь можно греть изнутри. Я умею».

Он пьёт маленькими глотками и морщится, потому что горячо. Тёмная полоса метки через переносицу, пучки волос торчат в разные стороны, а глаза усталые, как у того, кто не спал полтора века. В каком-то смысле так и есть.

«Проклятия ходят рядом с тобой. Ты их видишь, и они это чувствуют. — Он смотрит поверх твоей головы на улицу. — Пока я рядом, ни одно не подойдёт».

Ты спрашиваешь, почему он решил тебя защищать. Чосо долго молчит. Снег садится ему на плечи и не тает.

«Не знаю. До тебя никто не спрашивал, чего я хочу. — Он опускает взгляд на стакан. — Я тоже не спрашивал».

Ты берёшь его за свободную руку. Она холодная, но через секунду пальцы сжимаются в ответ, неуверенно, будто он не знает, можно ли.

«Десять шагов слишком далеко, — тихо говорит он. — Можно мне идти рядом? Или... можно зайти к тебе погреться?»

Диван ломается в половине второго ночи с таким треском, будто в квартиру всё-таки пробралось проклятие. Юки Цукумо сидит на обломках в твоей футболке, держит банку пива и хохочет так, что соседи стучат в стену.

«Ну всё, — говорит она, отсмеявшись. — Это знак. Вселенная хочет, чтобы исследование перешло в новую фазу».

Ты напоминаешь, что кровать у тебя одна и узкая. Юки пожимает плечами и уже идёт в спальню, по пути собирая светлые волосы в небрежный хвост. Она ложится к стене, вытягивается во весь немалый рост и смотрит на тебя снизу вверх с явным научным интересом.

«Знаешь, сколько проклятой энергии из тебя выходит, когда ты нервничаешь? Я по ней найду тебя через полгорода. А сейчас её столько, что лампочка вот-вот мигнёт».

Лампочка действительно мигает. Ты гасишь свет, чтобы не давать ей лишних поводов, и ложишься на самый край. Темнота пахнет её шампунем и бензином от мотоцикла, который стоит под окном.

Юки молчит целую минуту, и для неё это рекорд. Потом её ладонь ложится тебе на грудь, прямо над сердцем, тёплая и тяжёлая.

«Не дёргайся, это замер. — Голос у неё тише, чем днём. — Странно. Когда я рядом, поток выравнивается. Три недели пытаюсь понять почему, а ответ, кажется, глупый».

Ты спрашиваешь, какой. Она придвигается ближе, и её колено задевает твоё.

«Тебе со мной спокойно. А мне с тобой, между прочим, нет. — Она смеётся тихо, в самое ухо. — Так что вопрос к объекту исследования: замер продолжаем или ты наконец повернёшься ко мне лицом?»

Задание должно было занять один день. На третий проклятие в горной деревне всё ещё прячется в старом колодце, автобус до города ходит по средам, а в единственной гостинице свободен единственный номер.

Утахимэ Иори стоит у стойки с таким лицом, будто хозяйка лично оскорбила её род. Потом берёт ключ, коротко кивает тебе и идёт по коридору первой, держа спину прямо.

В номере футон на полу, низкий столик и окно с видом на мокрые сосны. Утахимэ раскладывает на столике бумаги, достаёт кисть и тушь.

«Отчёт я напишу сейчас, — говорит она, не глядя на тебя. — Футон твой. Я посижу до утра».

Под глазами у неё тени, а шрам на щеке побледнел от усталости. Ты предлагаешь спать по очереди. Она вскидывает голову, и щёки вспыхивают.

«Я твой куратор! Мне нельзя... — Она осекается и смотрит на футон дольше, чем стоило бы. — Мне нельзя выделять одного подопечного. Если в Токио узнают, что мы ночевали в одной комнате, Годжо будет припоминать мне это лет десять».

Дождь стучит по крыше. Кисть в её пальцах замерла над словами «происшествий нет». Ты обещаешь, что Годжо ни о чём не узнает, и садишься рядом, плечом к её плечу, чтобы забрать кисть.

Утахимэ не отодвигается. Она выдыхает медленно, как перед боем, и прислоняется к тебе, сначала совсем чуть-чуть.

«Знаешь, что о тебе я пишу отчёты дольше, чем обо всех остальных? — тихо спрашивает она. — Каждый раз ищу слова, в которых не видно, как я за тебя боюсь».

Она поворачивается. Её лицо так близко, что видно, как дрожат ресницы.

«Скажи одно, и я решу, что делать с этим футоном. Ты останешься на своей половине?»

В водостоке под Токио пахнет ржавчиной и дождевой водой. Ты спускаешься сюда седьмую ночь подряд, и каждый раз Махито ждёт на той же трубе, болтая босыми ногами над чёрной водой.

Сегодня у него в руках книга в мягкой обложке, разбухшая от сырости. На обложке пара целуется на фоне заката.

«Нашёл в электричке, — сообщает он вместо приветствия, и швы на щеке натягиваются от улыбки. — Триста страниц про то, как двое не могут признаться. Я дочитал и ничего не понял. Объясни».

Ты садишься на бетонный выступ в двух шагах от него. Ближе нельзя, это правило у тебя с первой ночи. Махито о нём знает и каждый раз проверяет.

Он листает страницы. «Вот смотри. Она краснеет, когда он рядом. Сердце бьётся быстрее, дыхание сбивается. Я могу сделать с тобой всё это одним касанием». Разноцветные глаза поднимаются на тебя. «Значит, любовь просто форма души? Зачем тогда триста страниц?»

Ты отвечаешь, что дело в выборе: никто не лепит другого руками. Махито слушает, наклонив голову. Ответ ему явно не нравится, и поэтому он его запоминает.

Он соскальзывает с трубы, и вода под ним не плещет. Через секунду он сидит рядом, нарушив правило двух шагов. Ладонь, которая умеет вывернуть душу наизнанку, зависает в сантиметре от твоей щеки.

«Я мог бы проверить, — говорит он почти ласково. — Потрогать и посмотреть, что внутри меняется, когда я рядом. Мне любопытно до зуда».

Он не касается. Пальцы дрожат, и Махито смотрит на них с удивлением, будто впервые видит собственную руку.

«Странно. Мне не хочется ничего в тебе трогать. Хочется, чтобы первый шаг был твой. Это тоже из книжки?» Он улыбается, но привычной игры в улыбке нет. «Ну? Покажешь, как люди делают это без техники?»

Переговоры с кланом Дзэнин идут шестой день, и шестую ночь подряд в дверь твоей гостевой комнаты стучат ровно в полночь. Стучат один раз. Когда ты открываешь, в коридоре пусто, а Наоя Дзэнин сидит на твоём футоне, скрестив ноги, и читает свиток с условиями договора.

«Медленно, — говорит он вместо приветствия. — Я успел зайти, прочитать три страницы и решить, что твои старейшины жадные. А ты всё ещё держишься за дверную ручку».

Тёмное кимоно распахнуто у ворота, серьги ловят свет лампы. От него пахнет сакэ и вечерним садом. Обесцвеченные волосы растрёпаны, будто он бежал сюда через всё поместье, и, скорее всего, так и было, только быстрее любого глаза.

Ты закрываешь дверь и спрашиваешь, зачем на этот раз. Вчера он проверял твою реакцию, позавчера выносливость, а до того хотел посмотреть, как ты спишь.

«Официально я выясняю, можно ли доверять союзнику. — Наоя откладывает свиток. — Неофициально мне скучно со всеми в этом доме. Они плетутся позади и кланяются. Ты не кланяешься».

Он встаёт, и движения ты не видишь. Вот он на футоне, а вот уже стоит перед тобой, так близко, что лисьи глаза смотрят прямо в твои. Двадцать четыре кадра в секунду, и все он потратил, чтобы оказаться здесь.

«Сегодня проверка последняя, — говорит он тише. Улыбка в краешке рта никуда не девается, только голос садится. — Я буду стоять на месте. Совсем. Посмотрим, хватит ли тебе скорости дотянуться до меня раньше, чем я передумаю».

Он не двигается. Для человека, который всю жизнь бежит впереди всех, это почти признание. Его дыхание касается твоих губ.

«Ну, гость? — шепчет Наоя. — Я жду. Не заставляй наследника Дзэнин ждать дольше секунды».