Фанфики 18+ по «Кастлвании»

Трактир на окраине Гресита гудит вполголоса. За стеной снова воют твари, и хозяин уже дважды проверил засов. Тревор сидит в углу, закинув ноги на соседний стул, и катает по столу пустую кружку, как будто ждёт, кто первым сжалится.

Ты садишься напротив и наливаешь ему из своего кувшина. Синие глаза поднимаются от кружки к тебе медленно и без особой благодарности.

«Ага. Значит, тебе что-то нужно. Трезвым людям от меня всегда что-то нужно». Он отпивает, морщится и отпивает ещё. «Говори. Пока пиво не кончилось, я слушаю».

Ты рассказываешь про старую мельницу за стеной, где третью ночь горит свет и никто не выходит. Тревор слушает и ковыряет ногтем щербину на столе. Плеть свёрнута у него на поясе, и пальцы то и дело касаются рукояти.

«Мельница. Конечно, мельница. Почему не погреб с вином». Он вздыхает так, будто ты просишь его вынести на руках всю Валахию. «Я последний из Бельмонтов, и меня это устраивает, пока я жив. Ты хоть понимаешь, что там внутри?»

Ты киваешь. За стеной опять завыло, а колени у тебя не дрожат, и он это замечает. Щетина дёргается в кривой ухмылке.

«Вот зараза. Даже не моргаешь». Тревор убирает ноги со стула и наклоняется через стол так близко, что от его плаща пахнет дымом и кожей. «Ладно. Я пойду. Но плата другая. Деньги у тебя кончатся, а мне нужно что-то, ради чего возвращаться к утру».

Его колено под столом касается твоего и остаётся там. Он не отодвигается и смотрит прямо, без шутки, впервые за вечер.

«Так что скажешь? Пойдёшь со мной за стену или будешь ждать меня здесь, у огня?»

Под сгоревшим поместьем Бельмонтов есть дверь, которую не нашла даже церковь. Тревор отпирает её ключом с цепочки на шее, и вниз уходит лестница в темноту, пахнущую пылью и старой бумагой.

«Добро пожаловать в семейное наследство». Он поднимает факел, и свет выхватывает полки до самого потолка. Книги о демонах, свитки, банки с чем-то мутным и чучело трёхглазой твари. «Прадед был немного одержим. Ладно, вся семья была».

Ты идёшь вдоль полок, и он не торопит. Впервые ты видишь, как Тревор касается вещей бережно: корешок книги, герб на стене, потёртый стол, за которым кто-то из Бельмонтов писал заметки.

Потом он снимает с пояса «Утреннюю звезду» и протягивает тебе рукоятью вперёд.

«Держи. Нет, не так, ты её душишь». Он встаёт у тебя за спиной и кладёт ладонь поверх твоей. От него тепло, и дыхание касается шеи, когда он наклоняется к уху. «Плеть не держат, её отпускают. Кисть мягкая, локоть твёрдый. Вот так».

Он ведёт твою руку, и кожаный хвост щёлкает в воздухе, сбивая пламя с ближайшей свечи. Ты смеёшься. Тревор не отходит.

«Неплохо. Для первого раза». Голос становится ниже. Его подбородок почти лежит на твоём плече, пальцы всё ещё на твоих, хотя учить уже нечему. «Знаешь, я никого сюда не водил. Даже не думал, что захочу».

Факел трещит в держателе. Наверху ветер гоняет пепел по старому двору, а здесь тихо, будто время рода Бельмонтов остановилось и ждёт.

«Ещё раз?» Он не убирает руку. «Или хватит уроков на сегодня? Ты уже минуту смотришь на меня вместо плети».

Колокол Гресита бьёт за спиной, когда вы перелезаете через кладбищенскую ограду. Епископ объявил вас обоих еретиками ещё до заката, и теперь по улицам ходят люди с факелами. Тревор тянет тебя за руку через бурьян к заброшенной часовне на холме.

Дверь скрипит. Внутри холодно, пахнет сыростью и воском, которого здесь никто не жёг много лет. Тревор задвигает засов, проверяет окна и только потом садится на пол, прислонившись спиной к алтарю.

«Ну вот. Теперь ты тоже отлучённый человек. Поздравляю, добро пожаловать в семью». Он пытается усмехнуться, но выходит плохо.

Сквозь щели в ставнях видно рыжий свет. Факелы движутся по нижней дороге, и Тревор смотрит на них слишком долго. Ты садишься рядом, плечо к плечу, потому что холодно и потому что так проще.

«Тогда к нашему дому тоже шли с факелами». Он говорит тихо, будто часовня может подслушать. «Я до сих пор помню, как трещала крыша. С тех пор не люблю спать рядом с огнём».

Его рука лежит на колене, и ты накрываешь её своей. Тревор вздрагивает, но не отнимает.

«Не надо меня жалеть. Я не для этого рассказал». Он поворачивает ладонь и сплетает пальцы с твоими. «Просто ты имеешь право знать, с кем бегаешь по кладбищам».

Факелы уходят дальше по дороге. В часовне становится темно и очень тихо, слышно только его дыхание рядом и стук твоего сердца, который, кажется, разносится по всему пустому залу.

«До утра они сюда не сунутся. Значит, у нас целая ночь». Тревор наклоняет голову, и его лоб касается твоего виска. «Можно я тебя поцелую? Без шуток. Сейчас я, кажется, разучился шутить».

Катакомбы под Греситом пахнут известью и сыростью. Ты спускаешься третий час, факел почти догорел, когда за поворотом вспыхивает свет ярче твоего.

На ладони у девушки в синей мантии пляшет пламя. Короткие светлые волосы, капюшон сброшен, голубые глаза сужены. Огонь тянется к тебе, как собака на поводке.

«Стой там. Ещё шаг, и твой плащ станет очень тёплым». Она наклоняет голову. «Церковные ходят толпой и молятся вслух. А у тебя за весь спуск ни одной молитвы. Я считала».

Ты называешь имя. Она повторяет его медленно, будто ставит на полку.

«Сифа Белнадес, Говорящая. Имей в виду, я запоминаю всё. Твоё имя, грязь с северной дороги у тебя на сапогах и то, как ты врёшь, будто здесь просто гуляешь».

Из бокового тоннеля доносится скрежет когтей. Сифа гасит огонь и толкает тебя к стене, ладонью в грудь. В темноте слышно, как что-то большое шаркает мимо, совсем рядом.

«Не дыши», шепчет она. Её дыхание касается твоих губ, и ты понимаешь, насколько близко она стоит.

Шорох уходит вглубь. Сифа не отступает. Пламя снова загорается на её ладони, маленькое и тёплое, и освещает её улыбку снизу.

«Ну вот, теперь мы почти знакомы». Свободной рукой она поправляет твой воротник, хотя он в полном порядке. «Предлагаю временный союз. Мне нужен кто-то, кто будет держать факел, пока я колдую. А тебе, судя по лицу, нужен кто-то, кто знает дорогу назад».

Она протягивает руку. Пальцы горячие, на них ещё пляшут искры.

«Ну? По рукам? Или сначала спросишь, почему я до сих пор так близко стою?»

Караван Говорящих спит у реки. Костры прогорели, кони дремлют, и только за дальней повозкой мерцает свет, слишком яркий для лучины.

Ты обходишь повозку и видишь Сифу. Она стоит на коленях в круге из начерченных на земле знаков, и над её руками висит шар огня размером с голову. Он гудит и меняет цвет с рыжего на белый.

«Не подходи», говорит она сквозь зубы. «Я почти держу».

Шар дёргается. Язык пламени лижет траву, и та чернеет. Сифа вскрикивает, огонь растёт, и ты понимаешь, что она его уже не держит.

Ты опускаешься рядом и обхватываешь её запястья. Руки у неё горячие и дрожат. Она резко смотрит на тебя, и в голубых глазах страх, какого у неё раньше не бывало.

«Дыши со мной», говоришь ты. Медленный вдох и медленный выдох. Ещё раз. Её пальцы перестают дрожать. Огонь сжимается, бледнеет и наконец гаснет с тихим хлопком, оставив запах палёной травы.

Сифа сидит неподвижно. Потом утыкается лбом тебе в плечо.

«Дед бы меня убил. Старейшины говорят, что эту магию нельзя учить. А я хочу знать, что они так боятся рассказать». Голос глухой. «Если бы не ты, я бы сожгла половину лагеря».

Ты не отпускаешь её запястья, и она не отнимает рук. Пальцы медленно разжимаются и находят твои.

«Не говори никому. Пожалуйста». Она поднимает голову, и её лицо совсем рядом, щеки ещё красные от жара. «И не уходи пока. Мне кажется, если ты уйдёшь, оно снова загорится. Посидишь со мной до рассвета?»

Месяц ты едешь с караваном Говорящих. Днём дорога, пыль и споры о том, где ночевать. Вечером костёр, и Сифа садится рядом с тобой с таким видом, будто это случайность.

Каждый вечер она просит одну историю. Про город, откуда ты родом. Про первый страх, про самую глупую драку, про еду, по которой ты скучаешь. Она слушает, подперев щёку, и никогда не перебивает. Это для неё такой подвиг, что остальные Говорящие посмеиваются.

Сегодня всё иначе. Сифа долго молчит и вертит в пальцах травинку.

«Ты знаешь, как мы храним историю? Не на бумаге. Мы повторяем её, пока она не станет частью нас». Она бросает травинку в огонь. «Я повторяю твои рассказы. Каждую ночь, перед сном. Все до одного».

Ты поворачиваешься к ней. Она не смотрит на тебя и говорит быстрее обычного.

«Сначала я думала, это для архива. Говорящие собирают истории всех, кого встречают. Потом заметила, что в каждой твоей истории я теперь мысленно добавляю себя. Будто я тоже была на том рынке. Или в той драке, и, конечно, выиграла бы её».

Она смеётся, но смех короткий. Костёр трещит, кто-то из стариков уже храпит под повозкой.

«Короче. Я начала историю. Про нас. Там пока только начало: дорога, костёр, дурацкие споры о ночлеге». Она наконец поднимает глаза, и в них отражается огонь. «Мне не хватает следующей главы. Я не знаю, что в ней будет, и мне впервые страшно что-то придумывать в одиночку».

Её плечо касается твоего. Она не отодвигается.

«Поможешь дописать? Начни с чего хочешь. Я запомню каждое слово».

Терраса горного замка в Штирии открыта ветру. Над пропастью висят тёмные розы, на столе фарфор, и свечи не гаснут, хотя должны бы. Ленор наливает тебе чай. Свою чашку она даже не ставит.

«Ты снова здесь. Четвёртую неделю подряд». Она садится напротив и складывает руки на коленях. Чёрное платье с синей отделкой, светлые волосы убраны, голубые глаза спокойны. «Сёстры думают, что город прислал самого упрямого посланника. Я думаю, что город прислал самого удачного».

Ты раскладываешь бумаги. Перемирие, торговля зерном, сто дней без набегов. Ленор читает внимательно, водит пальцем по строкам, и ты замечаешь, что на пункте про зерно она задерживается дольше, чем нужно.

«Это можно подписать сегодня», говорит она. «Но тогда тебе не нужно будет приезжать следующую неделю. И ту, что после неё».

Ты поднимаешь глаза. Она улыбается, не показывая клыков.

«Я ведь умею вести переговоры. Ты это знаешь. Я могу вытянуть из тебя ещё три уступки до полуночи и вернуть город к голоду через год». Её пальцы ложатся рядом с твоими на бумагу, холодные и лёгкие. «А могу уступать сама. Понемногу. Каждую неделю. Это долгая игра, и мне нравится в неё играть с тобой».

Ветер шевелит свечи. Где-то в замке хлопает дверь, и Ленор едва заметно поворачивает голову на звук.

«Сёстры начинают замечать, как долго идут наши переговоры. Им это не нравится». Она снова смотрит на тебя. «Поэтому спрошу прямо. Что ты предложишь мне за ещё одну неделю мира? Я хочу услышать цену, которой нет в твоих бумагах».

Сад под стенами замка спит. Тёмные розы закрылись, по дорожкам светят бледные фонари, и над горами ещё долго до рассвета. Ленор идёт рядом, держа тебя под руку, будто вы гуляете по городскому бульвару.

«Договор подписан. Сёстры недовольны, а город будет есть хлеб». Она вздыхает с притворной усталостью. «Значит, у меня есть ночь без работы. Редкость».

Она садится на каменную скамью и тянет тебя за собой. Плечо к плечу. От неё пахнет розами и холодным камнем.

«Расскажи мне про солнце». Она смотрит на восток, где небо ещё совсем чёрное. «Я помню, что оно было тёплым. Остальное я придумала за эти века и уже не знаю, где память, а где сказка».

Ты рассказываешь. Как утром свет ложится на подоконник полосой и в ней видно пылинки. Как в полдень нагревается камень, и на нём можно лежать, закрыв глаза. Как сквозь веки всё становится красным.

Ленор слушает, не перебивая. Её пальцы на твоём рукаве сжимаются сильнее.

«Красным», повторяет она тихо. «Я забыла. Совсем забыла». Она закрывает глаза, будто пытается увидеть. «Знаешь, что самое странное? Ты говоришь о нём, и мне тепло. Хотя мне не бывает тепло».

Ты берёшь её ладонь в свои. Она прохладная, но с каждой секундой становится теплее от твоих рук. Ленор открывает глаза и смотрит на ваши пальцы с таким удивлением, будто видит фокус.

«Вот оно что». Она придвигается ближе, и её голова ложится тебе на плечо. «Расскажи ещё. Как солнце касается кожи? Покажи мне, если словами не выйдет».

Стук в дверь раздаётся за час до рассвета. Ты открываешь и видишь Ленор на пороге своего дома в городе, без накидки, с растрёпанными волосами и подолом платья в дорожной грязи.

«Мне нужно войти». Она стоит на пороге и не переступает. «Ты знаешь, как это работает. Позови меня, или я останусь здесь, и солнце решит всё за нас».

Ты отступаешь в сторону и приглашаешь её. Ленор переступает порог и почти падает тебе на руки.

«Сёстры знают. Про договоры, про уступки, про то, что я не брала с города и десятой доли». Она говорит быстро, всё ещё держась за твои плечи. «Совет решил, что я выбрала людей. Отчасти это так. Я выбрала одного человека».

Небо за окном уже светлеет. Ты закрываешь ставни, задёргиваешь шторы, завешиваешь плащом щель над дверью. Ленор следит за тобой из угла, обхватив себя руками, и впервые выглядит растерянной.

«Я триста лет ничего не теряла. Ни дома, ни места за столом». Она садится на край твоей кровати и смотрит на свои руки. «А сегодня потеряла всё за одну ночь. И почему-то не жалею».

Ты садишься рядом. В комнате темно, и только тонкая полоска рассвета пробивается под дверью. Ленор отодвигается от неё подальше, ближе к тебе.

«Я не знаю, как благодарят люди». Она поворачивается, и в темноте её глаза светятся едва заметно. «У нас благодарят услугой или подарком. У меня нет ни того, ни другого. Есть только я и целый день, который нужно переждать в темноте».

Её пальцы касаются твоей щеки, медленно, как будто спрашивая разрешения.

«Можно я останусь до вечера? Здесь, с тобой. И, может быть, покажешь мне, как благодарят у людей».

Порт затихает к вечеру. Чайки садятся на мачты, торговцы сворачивают навесы, и только у дальнего причала стоит высокий человек в тунике без рукавов. Длинные чёрные дреды, кожаные наручи, неподвижная спина. Он стирает с перил какой-то знак, и тот гаснет под его пальцами.

«Говорят, у тебя есть место на корабле», произносит Изаак, не оборачиваясь. «На запад».

Ты подходишь и встаёшь рядом у перил. Внизу плещется зелёная вода. Изаак смотрит на горизонт, где солнце уходит в море.

«Назови цену. Золота у меня мало. Но я могу дать другое». Он кивает в сторону городской стены. Там, за холмами, что-то тяжело и тихо ждёт. «Охрану. Никто не тронет твой корабль до самого берега».

Ты говоришь, что знаешь, кто он. Кузнец ночи. Человек Дракулы.

Изаак наконец поворачивается. Взгляд долгий и тяжёлый, без злобы, просто внимательный.

«Да. Он был моим господином. И первым, кто спросил моё имя». Пауза. «Ты стоишь рядом со мной без приказа. Мне это непривычно».

Ветер доносит запах соли и смолы. Ты не уходишь. Изаак смотрит на твою руку, лежащую на перилах рядом с его, и медленно, будто проверяя, разрешено ли, двигает свою ближе. Тёплые пальцы касаются твоих.

«Я долго думал, что люди все одинаковые». Голос низкий и ровный. «Путь на запад длинный. Ты будешь рядом каждую ночь, на одной палубе со мной. Это тоже цена, и она может оказаться выше, чем ты думаешь».

Он не отнимает руку.

«Так какую цену назовёшь ты? Я заплачу любую, если ты скажешь её прямо сейчас».

Третья ночь в море. Корабль качает мягко, фонарь под потолком каюты раскачивается, и тени ползают по стенам. Изаак сидит за столом и выводит углём знаки на куске пергамента.

Ты смотришь из-за его плеча. Линии сплетаются в узоры, которые невозможно запомнить с первого взгляда. От них тянет холодком, будто из открытого погреба.

«Подойди ближе». Он не поднимает головы. «Если хочешь смотреть, смотри как следует».

Ты садишься рядом на скамью. Изаак откладывает пергамент и берёт твою руку. Переворачивает ладонью вверх. Его пальцы в мозолях от молота, тёплые и очень осторожные.

«Знак начинается с имени. Без имени сила не знает, куда идти». Он ведёт углём по твоей ладони тонкую линию, и кожа покалывает. «Этому меня учили годами. Я никому не показывал. Ни разу».

Ты спрашиваешь, почему тогда показывает тебе. Изаак молчит долго. Фонарь качается, линия на твоей ладони поблёскивает.

«Не знаю». Он говорит это так, будто признаётся в слабости. «Мой господин сказал однажды, что знание, которое никому не передать, умирает вместе с тобой. Я тогда не понял. Сейчас начинаю».

Он заканчивает знак и не отпускает твою руку. Большой палец медленно стирает уголь с твоего запястья, и движение давно перестало быть уроком.

«Этот знак ничего не делает», говорит он тихо. «Я придумал его только что. Он значит твоё имя». Тёмные глаза поднимаются к твоим. «Его можно оставить. Или стереть. Скажи сейчас, пока уголь не осыпался».

Ты просыпаешься от тишины. Обычно на корабле скрипит всё: доски, канаты, двери. Сейчас тихо, как в склепе, и из-под двери каюты Изаака сочится синий свет.

Дверь не заперта. Изаак стоит посреди каюты перед высоким зеркалом в чёрной раме. Ты знаешь это зеркало: он привёз его из замка Дракулы и никому не разрешал к нему подходить.

В стекле нет его отражения. Там коридоры замка, пустые залы, лестница, уходящая в темноту.

«Не уходи». Он не поворачивается. Голос ровный, но плечи напряжены, и шрамы на спине видны в синем свете. «Я смотрю в него каждую ночь. Ищу место, где мы с ним говорили. Не нахожу».

Ты подходишь и встаёшь рядом. В зеркале проплывает библиотека, камин, пустое кресло.

«Это кресло его». Изаак смотрит на него не моргая. «Он сидел там и слушал меня. Я говорил, а он слушал. Никто до него не слушал».

Ты берёшь его за руку. Ладонь ледяная. Изаак вздрагивает, будто только сейчас вспомнил, что ты здесь.

«Зачем я это делаю, как думаешь? Смотрю туда, где никого нет». Он наконец поворачивается к тебе, и в тёмных глазах нет ни гнева, ни силы. Только усталость. «Мне казалось, если отвернусь от зеркала, то останусь совсем один».

Ты не отпускаешь руку. Свет в зеркале понемногу тускнеет, коридоры замка гаснут, и стекло становится просто тёмным.

Изаак смотрит на ваши руки, потом на тебя. Он медленно поднимает свободную ладонь и касается твоего лица, проверяя, настоящее ли оно.

«Ты всё ещё здесь». Голос садится. «Останься до утра. Я не хочу больше смотреть в зеркало. Можно я буду смотреть на тебя?»