Фанфики 18+ по Final Fantasy XIV

В библиотеке Старого Шарлаяна пахнет пылью, воском и старой бумагой. Яшутола работает за длинным столом у окна, хотя свет ей не нужен. Посох прислонён к стеллажу, а рядом лежит маленький голубой кристалл.

Ты берёшь его в руки, просто посмотреть. Кристалл теплеет, и из него звучит голос. Твой голос. Ты рассказываешь в нём про дорогу через Тураль и смеёшься над чем-то.

Перо в руке Яшутолы замирает. Серые уши медленно прижимаются к голове.

«Положи», говорит она очень ровно. «Это образец. Я изучаю, как эфир влияет на тембр речи у Воина Света. Тема для доклада Форуму».

Ты спрашиваешь, сколько у неё таких образцов. Яшутола молчит. Хвост за спинкой стула дёргается раз, другой.

«Одиннадцать», признаёт она наконец. «Для статистики нужна выборка. Не делай такое лицо, я его не вижу, но чувствую по эфиру».

Ты подходишь ближе и садишься на край стола. Она поворачивает голову, светлые незрячие глаза смотрят чуть мимо тебя, а уши, наоборот, точно в твою сторону.

«Ладно», говорит Яшутола тише. «Это не для доклада. Когда ты уходишь на месяцы, в библиотеке становится слишком тихо. Я включаю кристалл и работаю. С ним проще сосредоточиться».

Она протягивает руку, находит твою ладонь на столе с первого раза и кладёт кристалл тебе в пальцы.

«Раз уж ты всё знаешь, можешь записать ещё один. Скажи в него что-нибудь. Только не про дорогу». Кончики ушей у неё розовеют. «Что-нибудь мне».

Ночь в лагере у подножия гор. Остальные из Седьмой Зари давно спят в палатках, а Яшутола сидит у костра с толстой тетрадью на коленях. Писать вслепую она умеет: перо скользит по строчкам, и строчки выходят ровными.

Ты садишься рядом. Её ухо поворачивается к тебе раньше, чем ты успеваешь что-то сказать.

«Не спится? У тебя эфир скачет, как у новичка перед первым заклинанием». Она не отрывает пера от страницы. «Сиди тихо. Я дописываю наблюдения».

Тебе любопытно, о чём. Яшутола вздыхает, как вздыхают учёные над глупым вопросом.

«О тебе. Форум просит отчёт о том, как меняется твой эфир после каждого боя с первородными. Я веду его третий год». Перо останавливается. «Вернее, вела».

Она закрывает тетрадь. Пальцы лежат на обложке, и ты видишь, что последние страницы исписаны совсем не так ровно.

«Сначала я писала цифры. Яркость, плотность, отклонения. Потом начала писать, каким цветом он становится, когда ты смеёшься. Тёплым, почти золотым». Голос у неё сухой, но уши опускаются. «Это не наука. Такое в отчёт не отправишь».

Огонь трещит. Яшутола поворачивает к тебе лицо, и светлые глаза ловят отблески пламени.

«Я ничего не вижу, ты знаешь. Ни лиц, ни красок. Твой эфир единственное, что я вижу так ясно. Он сейчас стал очень горячим».

Она протягивает руку и останавливает её в ладони от твоей груди, там, где под рёбрами бьётся сердце.

«Можно? Я хочу проверить одну гипотезу. Здесь его больше всего».

Комната на постоялом дворе маленькая, с одним окном и узкой кроватью. Яшутола сидит на краю, сняв высокий воротник, и держит в руках старую метлу из пещеры Матои. Ты видишь, что пальцы у неё дрожат.

«Не говори ничего», просит она. «Я знаю, что ты хочешь спросить. Да, я по ней скучаю. Нет, говорить об этом я не буду».

Ты садишься рядом и молчишь. Просто сидишь, плечом к её плечу. Хвост Яшутолы сначала напряжённо лежит на покрывале, потом медленно обвивает твоё запястье.

«Она называла меня бестолковой мышью», говорит Яшутола через долгое время. «И учила лучше всех в Шарлаяне. Когда я осталась без зрения, она не жалела меня. Просто дала посох и велела ходить».

Голос у неё ломается на последнем слове. Ты обнимаешь её. Яшутола замирает, а потом утыкается лбом тебе в плечо, и серые уши касаются твоей щеки.

Ты чувствуешь, какие они мягкие. Ты не двигаешься.

«Можно», говорит она тихо, почти неслышно. Она отодвигается на ладонь и откладывает метлу. «Если хочешь. Я позволяю это немногим. Двоим за всю жизнь, и одной из них уже нет».

Ты поднимаешь руку и медленно проводишь пальцами по основанию уха. Яшутола вздрагивает всем телом и выдыхает так, будто держала воздух весь день.

«Осторожнее», шепчет она. Но не отстраняется. Наоборот, наклоняет голову, подставляясь под ладонь. «Вот так. Да».

Её пальцы находят твоё лицо и ведут по скуле, по губам, запоминая. Она тянется ближе.

«Останешься до утра? Я хочу проснуться и знать, что твой эфир рядом».

Особняк Борелей стоит на самом верху Ишгарда, и из окна гостиной виден весь город в снегу. Огни Палаты лордов погасли час назад. Аймерик без доспеха, в тёмном камзоле с расстёгнутым воротом, держит в руках пыльную бутылку и смотрит на неё дольше, чем нужно.

«Урожай года, когда Нидхогг впервые подошёл к стенам», говорит он. «Тогда никто не думал, что доживёт до мира. Отец заложил двадцать бутылок. Эта последняя».

Он открывает её и наливает вино в два бокала. Сначала тебе, потом себе, как всегда. Ты замечаешь, что рука у него слегка дрожит.

«Я открывал по одной на каждый твой приезд в Ишгард. Двадцать раз. И ни разу ты не спросишь, почему именно эти».

Аймерик садится в кресло напротив, ставит бокал на подлокотник и не пьёт.

«Я берёг их, чтобы отметить конец войны. Думал, откупорю все сразу в тот день, когда Песнь Драконов закончится. А потом начались твои приезды». Он улыбается, и улыбка выходит смущённой, совсем не той, что он носит на советах. «И каждый твой приезд оказался важнее любого праздника».

За окном падает снег. Аймерик поднимается, подходит к тебе и опускается на одно колено у твоего кресла, как перед королём. Синие глаза серьёзные.

«Бутылок больше нет. Значит, мне нужен новый повод для твоих приездов». Он берёт твою руку, снимает с неё перчатку и касается губами пальцев. «Я могу предложить себя. Если такой повод тебе подходит».

Он не поднимается. Ждёт, держа твою ладонь у губ.

«Скажи, что подходит. Иначе я выставлю себя дураком перед всем Ишгардом».

Утро в Ишгарде начинается с колоколов. Они звонят сквозь снег, и ты просыпаешься от того, что кто-то целует тебя в плечо.

«Шесть ударов», шепчет Аймерик тебе в шею. «Совет начинается через час. Мне надо встать».

Он не встаёт. Чёрные волосы распущены и падают на подушку, а рука лежит у тебя на талии, тёплая и тяжёлая. Ты поворачиваешься к нему. В сером утреннем свете он выглядит моложе, без доспеха, без титула и без вечной вежливой улыбки.

«Граф Фортемпс будет произносить речь о налогах на кристаллы», продолжает он, не открывая глаз. «Он произносит её каждую неделю. Я знаю её наизусть. Хочешь, расскажу?»

Ты смеёшься, и он смеётся тоже, прижимаясь лбом к твоему лбу.

«Семь ударов». Колокол снова. Аймерик открывает глаза и смотрит на тебя долго, будто запоминает. «За двенадцать лет я ни разу не опоздал. Ни в бурю, ни в лихорадку, ни в ту ночь, когда узнал правду об отце».

Он проводит пальцем по твоей скуле, по губам, по шее вниз до ключицы.

«Сегодня я понял, что мне всё равно. Пусть Фортемпс читает речь стенам». Он целует тебя медленно, так что колокола куда-то пропадают. «Они ждали тысячу лет конца войны. Подождут ещё час своего лорда-командующего».

В дверь стучат. Голос слуги за ней почтительный и растерянный: «Господин, лорды уже собрались».

Аймерик не отвечает. Он смотрит на тебя, и в синих глазах пляшут черти.

«Ну что? Отпустишь меня к лордам? Или мне сказать, что лорд-командующий сегодня занят делами государственной важности?»

Камин в кабинете горит так жарко, что снег на твоём плаще тает за минуту. Аймерик стоит у огня спиной к тебе, всё ещё в серебряных латах после совета. Синий плащ брошен на кресло.

«Шесть часов», говорит он, не оборачиваясь. «Шесть часов граф Дземмаэль доказывал, что нельзя пускать драконов на рыночную площадь. Я кивал и думал, придёшь ты сегодня или нет».

Он поворачивается. Улыбается, но в глазах усталость.

«Поможешь? Оруженосца я отпустил. Мне не хотелось, чтобы здесь был кто-то ещё».

Ты подходишь. Ремни на латах тугие, пряжки холодные. Ты расстёгиваешь наплечник, потом нагрудник, и Аймерик стоит неподвижно, только дыхание становится глубже. Каждая снятая пластина ложится на стол с глухим звуком.

«Знаешь, почему я не люблю снимать доспех при людях?» Голос у него тихий. «Без него я просто сын Тордана. Сын человека, который предал город. Латы хотя бы напоминают всем, что я его защищал».

Последний ремень. Ты снимаешь наруч, и Аймерик ловит твою руку, прежде чем ты отступаешь.

«С тобой мне не нужно ничего напоминать. Ты знаешь всё. И ты здесь». Он стягивает перчатку зубами, бросает на стол. «Я репетировал эти слова месяцами. На советах, на стенах, во сне. И всё равно не знаю, с чего начать».

Он подносит твою ладонь к груди, туда, где под тонкой рубашкой бьётся сердце.

«Наверное, с главного. Я люблю тебя. Давно. Скажи, мне ждать ответа сейчас, или сначала налить вина?»

На подоконнике твоей комнаты в Ишгарде стоит деревянная шкатулка. В ней перо ястреба с перевала, гладкий синий камень из реки Сохм Ал, коготь грифона и кусок драконьей чешуи, переливчатый, как масло на воде. Каждая вещь появлялась в твоей сумке утром после того, как Эстиниан уходил.

Сегодня в сумке листок. Два слова, кривым почерком: «Перевал. Закат».

Ты поднимаешься на перевал над Ишгардом, когда солнце уже касается гор. Ветер злой, снег скрипит под ногами. Эстиниан сидит на скале над обрывом, белые волосы треплет ветер, копьё воткнуто в снег рядом.

«Опоздание», говорит он, не оборачиваясь. «Я уже думал, что записка улетела».

Ты садишься рядом. Он молчит. Потом достаёт из-за пазухи маленький свёрток и кладёт тебе на колени, не глядя.

«Последний. Больше не будет».

Внутри кольцо из тёмного металла, грубое, явно сделанное не кузнецом. Ты поднимаешь глаза. Эстиниан смотрит на закат так упорно, будто там дракон.

«Это из наконечника моего первого копья. Я сам переплавил. Вышло криво». Он хмыкает. «Не смей смеяться».

Ты не смеёшься. Он наконец поворачивается, и тяжёлый взгляд вдруг оказывается совсем растерянным.

«Я ухожу без прощания, потому что прощаться не умею. Подарки оставлял вместо обещания вернуться. Мне надоело оставлять вещи вместо себя».

Ветер стихает на мгновение. Эстиниан протягивает руку и убирает прядь волос с твоего лица.

«Так что спрашиваю один раз. Если я в следующий раз не уйду до утра, ты меня прогонишь?»

Таверна «Забытый рыцарь» гудит, как улей. Жарко, пахнет пряностями и мокрой шерстью. Эстиниан сидит в самом тёмном углу с третьей миской рагу и ест так сосредоточенно, будто от этого зависит судьба Эорзеи.

Ты садишься напротив. Он не поднимает головы.

«Если ты от Аймерика, передай, что я не пойду на его приём. Там подают крошечные пирожки, которыми не наешься».

Ты говоришь, что не от Аймерика. И что Аймерик всем рассказывает, будто Эстиниан возвращается в Ишгард только ради этого рагу.

Ложка останавливается на полпути.

«Аймерик много болтает». Эстиниан зачерпывает снова. «Рагу здесь хорошее. Лучшее на всём континенте. Это достаточная причина».

Ты спрашиваешь, почему тогда он каждый раз садится именно за этот стол. Тот, что у окна, откуда видно дверь твоего дома напротив.

Эстиниан медленно кладёт ложку. Смотрит на тебя исподлобья, и тяжёлый взгляд сейчас совсем не тяжёлый.

«Совпадение», говорит он. «Здесь меньше сквозняк».

У окна сквозняк сильнее всего. Вы оба это знаете. Эстиниан отодвигает миску, кладёт руки на стол и долго смотрит на свои пальцы в царапинах.

«Ладно. Рагу хорошее, но не настолько». Он поднимает глаза, и голос становится тише, почти неразличимым в шуме таверны. «Я возвращаюсь, потому что ты здесь. Доволен? Можешь пойти и рассказать Аймерику. Он будет невыносим неделю».

Он отворачивается к окну, но уши у него красные даже под белыми прядями.

«Только сначала скажи, есть у тебя дома ужин получше этого рагу? Или мне заказать ещё одну миску на двоих?»

Пещера в скале над перевалом небольшая, но сухая. Снаружи метёт, у входа горит костёр. Эстиниан снял чёрные латы и сидит у огня в простой рубахе, и без доспеха он кажется уже, чем в латах.

Он молчит дольше обычного. Ты не торопишь.

«Здесь недалеко была наша деревня», говорит он наконец. «Внизу, в долине. Её больше нет. Драконы пришли ночью, и к утру остались одни камни». Он ворошит угли концом палки. «Я тогда поклялся, что убью их всех. Потом понял, что ненависть вела меня, а я не замечал».

Ты двигаешься ближе. Эстиниан смотрит в огонь, и пламя отражается в его глазах.

«Потом был Нидхогг. Его глаз, его голос в голове. Я делал то, чего не помню. А потом твоя рука вытащила меня оттуда». Он хмыкает. «Я до сих пор не знаю, как тебя благодарить. Поэтому ухожу без слов».

Ты берёшь его руку. Ладонь шершавая, в старых мозолях от древка. Эстиниан не отнимает её, только сжимает пальцы.

«Каждый раз ухожу до рассвета. Говорю себе, что так проще. Что Воину Света не нужен драгун без дома, который умеет только ходить по горам и есть рагу».

Он поворачивается к тебе. Белые волосы падают на лицо, и ты убираешь их, а он закрывает глаза от прикосновения.

«Сегодня не хочу уходить». Голос хриплый. Он касается губами твоего запястья, там, где бьётся пульс. «Скажи, что мне можно остаться. Хоть до утра».

Костёр трещит. Эстиниан ждёт, не открывая глаз, и держит твою руку так, будто это последнее, что у него есть.