Фанфики 18+ по «Бриджертонам»

Бал у леди Данбери в самом разгаре. Свечи оплывают в люстрах, оркестр берёт третий вальс, и мамаши у колонн шепчутся, глядя на тебя. Месяц вы с герцогом Гастингсом изображаете роман, и весь Лондон в него поверил.

Ты стоишь у окна с бокалом лимонада, когда рядом вырастает тёмный сюртук.

«Вы танцевали с лордом Ховардом дважды». Саймон говорит тихо и смотрит в зал, будто обсуждает погоду. «По нашему уговору это много».

«По нашему уговору ты не ревнуешь», отвечаешь ты.

Он поворачивает голову. Глаза у него тёмные и очень внимательные, а челюсть напряжена так, что видно жилку на скуле.

«Я и не ревную. Я забочусь о правдоподобии». Пауза. «Пойдёмте. Сад у леди Данбери славится розами, а у меня есть вопрос, который нельзя задавать при свидетелях».

Вы выходите на террасу, и музыка остаётся за стеклом. В саду пахнет мокрой травой и розами. Саймон ведёт тебя по дорожке к живой изгороди, где фонари уже не достают, и останавливается так близко, что ты слышишь его дыхание.

«Мы договаривались до конца сезона». Он снимает перчатку и убирает выбившуюся прядь у твоего виска. Пальцы горячие. «Я дал слово никогда не жениться и всегда держу слово. Но сегодня я смотрел, как Ховард касается вашей руки, и думал только об одном».

Он наклоняется, и между вашими губами остаётся расстояние в одно дыхание. Саймон замирает. Ждёт.

«Скажите, что это всё ещё игра», шепчет он. «Тогда я отступлю и провожу вас обратно в зал. Или скажите правду, и я перестану притворяться прямо здесь».

Часы в холле бьют час ночи, а ты всё ещё сидишь у камина с нераспечатанным письмом. Утром на поляне за Гайд-парком будет дуэль. Вас застали вдвоём в саду, и теперь честь семьи требует пистолетов на двадцати шагах.

В стекло ударяет мелкий камешек. Потом второй.

Ты отодвигаешь штору. Внизу, под голыми ветками вяза, стоит Саймон без шляпы, в распахнутом плаще, и дождь блестит у него на волосах.

Через минуту ты открываешь ему дверь чёрного хода. Он заходит в тёмную кухню и долго молчит, глядя на угли в очаге.

«Я не мог уехать, не попрощавшись». Голос у него ровный, но пальцы сжимают край стола. «Если утром всё пойдёт плохо, вы должны знать, что я ни о чём не жалею. О саде особенно».

«Ты можешь отказаться от дуэли», говоришь ты. «Достаточно сделать предложение».

Он поднимает глаза. «Я поклялся отцу, что его род закончится на мне. Это единственное, чем я могу ему ответить». Пауза. «Но клятвы даются до того, как встречаешь кого-то вроде вас».

Ты подходишь ближе и стираешь каплю дождя с его щеки. Саймон закрывает глаза и прижимается к твоей ладони, как будто это последнее тепло на свете. Его рука находит твою талию осторожно, словно спрашивает разрешения.

«Мне нужно ваше слово», шепчет он. «Попросите меня остаться, и я останусь до рассвета. Попросите уехать, и я уеду на поляну, и пусть будет как будет».

Боксёрский зал на Бонд-стрит в семь утра пахнет мелом, потом и холодным железом. Ты пробираешься между скамьями с запиской от леди Данбери и находишь адресата на ринге.

Саймон в одной рубашке с закатанными рукавами отрабатывает удары по мешку. Ворот расстёгнут, волосы прилипли ко лбу, костяшки обмотаны полотном. Увидев тебя, он опускает руки.

«Это не место для визитов». Он перелезает через канат и берёт записку. Читает, хмыкает. «Леди Данбери хочет, чтобы я танцевал с вами в четверг. Она невыносима».

«Она хочет, чтобы ты перестал сбегать с балов первым», говоришь ты.

Он усмехается и вдруг протягивает тебе полотняную ленту. «Раз уж вы здесь. Покажите кулак».

Ты сжимаешь пальцы, и он качает головой. Встаёт за спиной, обхватывает твою руку своей и перекладывает большой палец. «Вот так. Иначе сломаете». Его грудь касается твоей спины, и дыхание сбивается у обоих.

Ты бьёшь по мешку. Мешок едва качается. Саймон смеётся в голос, и ты впервые слышишь этот смех без светской маски.

Потом ты замечаешь кровь на его костяшках. Полотно сбилось и стёрло кожу. Ты берёшь его ладонь, разматываешь ленту и дуешь на ссадины, пока он смотрит на тебя сверху и не дышит.

«Никто так не делал», говорит он тихо. «Даже в детстве». Он не убирает руку. «В четверг я буду танцевать с вами. А сегодня вечером, если вы позволите, я хотел бы продолжить урок у вас в гостиной. Без свидетелей и без мешка».

За стеклянными дверями гремит кадриль, а в саду у Бриджертонов темно и тихо. Ты стоишь у фонтана и наслаждаешься минутой без сплетен, когда по гравию быстро стучат каблуки.

Из-за изгороди выбегает девушка в сиреневом платье, с жемчугом в волосах и сложенным веером в руке. Дафна Бриджертон. Её знает весь Лондон, потому что королева назвала её бриллиантом сезона.

«Прошу прощения». Она переводит дыхание и оглядывается. «За мной гонится лорд Берб. Он хочет сделать предложение, а я скорее уйду в монастырь».

Шаги на террасе. Дафна смотрит на тебя, потом на скамью в тени жасмина, и в глазах у неё вспыхивает решимость.

«Сядьте рядом. Пожалуйста. Если он увидит меня с кем-то, он отступит».

Вы садитесь на скамью. Скамья узкая, и её плечо прижимается к твоему. Пахнет жасмином и её духами. Лорд Берб выходит на дорожку, видит вас, краснеет и исчезает обратно в зал.

Дафна смеётся тихо, прикрываясь веером. Потом опускает веер и смотрит на тебя прямо.

«У меня есть предложение. Весь сезон вы танцуете со мной и приносите мне лимонад. Женихи вроде Берба решат, что меня уже выбрали, а вас оставят в покое мамаши». Она медлит. «Брат будет в ярости. Это мне тоже нравится».

Ты молчишь, и она наклоняется ближе. Жемчужина на её шее блестит в свете фонаря.

«Я знаю правила света. И устала по ним жить». Её пальцы касаются твоей руки на скамье. «Так что скажете? По рукам? Или нужно скрепить договор как-то иначе?»

Скандал разлетелся по Мейфэру раньше, чем вы успели выйти из оранжереи. К утру виконтесса Бриджертон назначила венчание на следующую субботу, а Леди Уислдаун посвятила вам целый листок.

Теперь ты сидишь в голубой гостиной Бриджертонов, и между вами столик с чаем и вазой гортензий. Дафна держит чашку двумя руками, как будто греет пальцы, хотя в комнате тепло.

«У нас семь дней». Она ставит чашку. «Я не хочу стоять у алтаря рядом с незнакомцем. Давайте договоримся: каждый день один вопрос. Отвечать без уловок».

«Начинай», говоришь ты.

Дафна задумывается и вдруг улыбается. «Какое у вас любимое пирожное? Это важно. Матушка говорит, что брак держится на завтраках».

Ты отвечаешь, и она смеётся. Потом спрашиваешь ты, и она рассказывает про родителей: как отец каждое утро приносил матери первую розу из сада. Говорит и смотрит на гортензии.

«Я всегда хотела брака по любви», признаётся она тихо. «И вот выхожу замуж из-за запертой двери в оранжерее».

Ты протягиваешь руку через столик. Дафна смотрит на твою ладонь, потом кладёт в неё свою. Пальцы тонкие и тёплые. Она не отнимает руки, и тишина в гостиной меняется.

«Вчера я думала, что это худшее, что могло случиться», говорит она. «Сегодня я думаю, что вы смешно хмуритесь, когда не знаете, что сказать». Щёки у неё розовеют, но взгляд прямой. «Второй вопрос на сегодня. Вы бы поцеловали меня, если бы нас никто не заставлял жениться?»

Утро начинается со звонка у двери, и это слишком рано для визитов. Ты спускаешься в гостиную и находишь там Дафну Бриджертон. Шляпка съехала набок, щёки горят, а в руке свежий листок Леди Уислдаун.

«Вы читали?» Она разворачивает листок и читает вслух: «Бриллиант сезона замечена у Гюнтера в обществе особы, которая не значится ни в одном списке её матушки. Пишущая эти строки спрашивает: надолго ли?»

«У Гюнтера мы не были», говоришь ты.

«Именно». Дафна бросает листок на стол. «Мы не были у Гюнтера, а мать уже спрашивает, когда вы нанесёте визит. Брат Энтони чистит пистолеты. Весь Мейфэр обсуждает мороженое, которого я не ела».

Она садится в кресло напротив и вдруг начинает смеяться, прикрыв лицо ладонями. Смех заразный, и через минуту вы хохочете вдвоём, пока горничная заглядывает в дверь и испуганно исчезает.

Дафна вытирает глаза. Смотрит на тебя поверх ладоней, и смех в её взгляде становится чем-то другим.

«Знаете, что самое обидное? Я бы пошла с вами к Гюнтеру. Если бы вы позвали». Она встаёт, подходит и поправляет тебе ворот, хотя он и так в порядке. Пальцы задерживаются у горла. «Раз уж Леди Уислдаун всё равно пишет про нас, предлагаю не давать ей врать».

Она надевает перчатку и протягивает тебе руку.

«Карета ждёт у входа. Мороженое с бергамотом, столик у окна, чтобы всем было видно». Улыбка у неё упрямая. «Вы со мной? Или мне сказать матушке, что вы испугались одного листка?»

Гайд-парк в шесть утра пуст и сер. Туман лежит над Роттен-Роу, лошадь под тобой фыркает и просит повод, и ты отпускаешь её на галоп. Сзади нарастает стук копыт.

Чёрный жеребец выходит вровень. Всадник в тёмном сюртуке и перчатках для верховой езды бросает на тебя быстрый взгляд, и ты узнаёшь виконта Бриджертона. Он пришпоривает коня, и комья мокрой земли летят из-под копыт. Ты тоже не уступаешь. У ограды твоя лошадь оказывается на полкорпуса впереди.

Энтони осаживает жеребца и разворачивается. Дышит тяжело, тёмные кудри растрепались, а в глазах такое возмущение, будто у него отняли фамильное серебро.

«Вы срезали у фонтана».

«Дорожка была свободна», отвечаешь ты. «Это ты повернул шире, чем нужно».

Он открывает рот, чтобы возразить, и закрывает. Сжимает поводья. Уголок губ предательски дёргается.

«Реванш». Голос у него привычно командный. «До старого дуба у Серпантина. Проигравший исполняет одно желание победителя. Любое в пределах приличий».

«А если за пределами?»

Энтони смотрит на тебя долго. Туман редеет, и солнце ложится ему на скулу. Он подводит коня ближе, так что ваши колени почти соприкасаются, и тихо говорит:

«Тогда держите это в секрете от моей матери. И от Леди Уислдаун». Он поправляет перчатку и наклоняется к тебе. «Ну? На счёт три. Или вы боитесь, что во второй раз я не позволю себя обогнать?»

Кабинет виконта в Обри-холле пахнет кожей, воском и бренди. Месяц назад вы подписали здесь договор: брак ради семьи, уважение и вежливость, отдельные спальни и ни слова о любви. Энтони сам составил пункты своим резким почерком.

Сегодня за окнами гроза, и ты находишь его в кресле у камина с пустым бокалом. Сюртук брошен на спинку, рукава рубашки закатаны.

«Не спится?» спрашивает он, не оборачиваясь.

Ты садишься на подлокотник напротив. Огонь трещит. Энтони крутит бокал в пальцах и вдруг говорит то, чего ты от него не ждёшь:

«Отцу было тридцать восемь. Пчела ужалила его в саду, и через час его не стало. Я держал его за руку». Он поднимает на тебя глаза, тёмные и усталые. «Поэтому договор. Я не имею права на любовь, если мне отпущено столько же. Это было бы жестоко по отношению к вам».

Тишина. Ты встаёшь, забираешь у него бокал и ставишь на каминную полку. Потом берёшь его лицо в ладони. Энтони замирает, будто ты держишь в руках что-то хрупкое.

«Ты решил за меня», говоришь ты. «Как решаешь за всех».

Он закрывает глаза. Его руки ложатся тебе на талию, и пальцы сжимаются, как будто он удерживает себя от чего-то. Потом он притягивает тебя ближе, и ты оказываешься у него на коленях, а его лоб упирается в твоё плечо.

«Я весь месяц слушал, как вы ходите за стеной», шепчет он. «Считал шаги. Это невыносимо». Он поднимает голову, и между вами остаётся совсем немного воздуха. «Скажите, что я могу разорвать договор. Сегодня. Сейчас. Одно ваше слово, и я больше не буду считать шаги за стеной».

Лужайка за Обри-холлом залита солнцем, и вся семья Бриджертонов собралась на ежегодную партию в пэлл-мэлл. Тебя пригласили впервые. Через полчаса ты понимаешь, что это не игра, а война.

Энтони держит чёрный молоток Смертоносной Колотушки так, будто от партии зависит судьба рода. Он передвигает свой шар носком сапога, пока все смотрят на воротца.

«Я всё вижу», говоришь ты.

«Вам показалось». Он даже не оборачивается.

Твой ход. Ты прицеливаешься, бьёшь, и твой шар отправляет его шар через кусты прямо в озеро. Плеск. Тишина. Где-то сзади Дафна давится смехом.

Энтони медленно поворачивается. «Вы это сделали нарочно».

«Ты передвинул шар сапогом».

«Я требую реванша». Сквозь зубы. «Немедленно».

Реванша не будет, потому что начинается дождь. Все бегут в дом, и вы с Энтони оказываетесь в библиотеке, мокрые и всё ещё спорящие. Он стоит у книжных полок, с волос капает, и он загораживает тебе выход.

«Вы невыносимы», говорит он. И делает шаг ближе. «Вы спорите со мной на каждом шагу. Вы обогнали меня в парке. Вы утопили мой шар». Ещё шаг. Твоя спина касается полок. «И я не могу думать ни о чём другом уже неделю».

Его рука упирается в полку рядом с твоей головой. Он смотрит на твои губы, потом в глаза, и злость в его взгляде давно стала чем-то другим.

«Скажите, что я ошибаюсь», тихо говорит Энтони. «Скажите, и я уйду сушиться. Или не говорите ничего».

Бал у леди Данбери гудит, как улей. Ты стоишь у колонны и неосторожно говоришь соседу, что в этом сезоне в Лондоне не найдётся никого, кто мог бы удивить. Рядом шуршит синий шёлк.

«Какое смелое заявление». Девушка с тёмными локонами и жемчугом на шее смотрит на тебя с вежливой улыбкой, от которой хочется проверить, на месте ли кошелёк. Кейт Шарма, гостья из Бомбея. О ней в Лондоне говорят, что язык у неё острее шпаги.

«Предлагаю пари». Она касается зелёной подвески на цепочке. «Следующая кадриль. Если вы собьётесь хоть раз, извинитесь перед залом за свою скуку. Если нет, я признаю, что вас трудно удивить».

Вы выходите в круг. Кейт танцует быстро и точно, а в каждом повороте говорит что-нибудь, от чего ты едва не путаешь шаг.

«У вас левая рука напряжена».

«Это потому что ты наступаешь мне на ногу».

«Я ни разу в жизни не наступала никому на ногу». Глаза у неё смеются. «Видите? Уже удивились».

В последней фигуре вы оказываетесь лицом к лицу. Музыка замедляется, ладонь Кейт лежит в твоей, и она вдруг перестаёт улыбаться. Дышит часто, как после скачки. Ты чувствуешь, как дрожат её пальцы.

Музыка обрывается. Зал аплодирует. Ты ни разу не сбиваешься с шага, а Кейт не отпускает твою руку.

«Вы выиграли», говорит она тихо. «Мне это не нравится». Пауза. Она касается подвески. «Давайте ещё одно пари. На террасе темно, и там нет леди Данбери. Спорим, вы не решитесь выйти туда со мной?»

Небо над Кентом темнеет за минуту. Вы с Кейт скакали наперегонки по лугу у Обри-холла, и она вела на полкорпуса, когда первая молния расколола горизонт. Ливень обрушивается сразу, стеной.

Ты замечаешь беседку на холме, и вы гоните лошадей туда. Под крышей тесно и сухо. Кейт соскальзывает с седла, отжимает мокрые локоны и смеётся, запрокинув голову.

«Я бы выиграла. Признайте».

«Ты срезала через ручей».

«Это называется знать местность». Она поворачивается к тебе, и смех пропадает. Синяя амазонка промокла насквозь, капли бегут по шее под кружевной воротник, а жемчуг на горле блестит в сером свете.

Гром ударяет совсем рядом. Кейт вздрагивает и хватает тебя за руку. Отпускает не сразу.

«Я не боюсь грозы», говорит она. «Просто в Бомбее грозы тёплые».

Ты снимаешь плащ и накидываешь ей на плечи. Твои пальцы задерживаются у её ключиц, и она перестаёт дышать. Ты видишь, как бьётся жилка у неё на шее.

«Вы знаете, что я не собираюсь замуж», шепчет Кейт. «Я говорила это всем. Я говорила это себе каждое утро». Она поднимает глаза. «Почему же я тогда весь сезон ищу вас в каждом зале?»

Её ладонь ложится тебе на грудь, туда, где колотится сердце. Дождь шумит по крыше и отрезает вас от всего мира.

«Здесь никто не увидит», говорит она тихо. «Ни мачеха, ни свет. Скажите мне остановиться, и я остановлюсь. Или поцелуйте меня, пока я не передумала».

В маленькой гостиной Шарма горит одна свеча. На столике стоит чайник с крепким чаем, пахнет кардамоном, а Кейт сидит на ковре у камина, поджав ноги, и держит на коленях резную шкатулку из сандалового дерева.

«Спасибо, что приехали». Она не поднимает глаз. «Мэри уснула, и мне не с кем было говорить».

Ты садишься рядом на ковёр. Кейт открывает шкатулку. Внутри лежит пожелтевшее письмо, перевязанное шёлковой ниткой.

«Отец написал его перед смертью. Мне. Я читала первую страницу сто раз, а дальше не могу». Она касается подвески на шее. Пальцы дрожат. «Всю жизнь я отвечаю за всех. За Мэри, за счета, за то, чтобы мы выглядели прилично. А тут одно письмо, и я не справляюсь».

Ты берёшь письмо из её рук и разворачиваешь вторую страницу. Кейт придвигается ближе, кладёт голову тебе на плечо, и ты читаешь вслух, медленно, как она просит.

Отец пишет про жару в Бомбее, про лошадей и про то, как маленькая Кейт спорила с ним о каждом слове. В конце он просит её жить для себя хотя бы иногда.

Кейт плачет беззвучно. Ты обнимаешь её, и она прячет лицо у тебя на шее. Свеча догорает. Её дыхание выравнивается, тёплое и щекотное.

«Вы первый человек, кто спросил, чего хочу я», говорит она хрипло. Поднимает голову. Глаза мокрые, а взгляд прямой, как всегда. «Отец просит жить для себя. Я попробую начать прямо сейчас».

Она касается твоей щеки кончиками пальцев.

«Останьтесь до утра. Потому что я так хочу. Вы останетесь?»