Фанфики 18+ по «Оверлорду»

Тронный зал Назарика ночью кажется больше, чем днём. Свечи горят только у ступеней, красный бархат уходит в темноту, и под потолком шуршат пустые знамёна.

Седьмой вечер ты живёшь здесь заложником переговоров. Империя тянет с договором, и ровно в девять в зал спускается Альбедо с чёрной папкой.

«Снова не опускаете глаз, посол». Белое платье касается ступени ниже твоей. Золотые глаза смотрят спокойно, улыбка святая. «Ваши люди так не умеют. Они дрожат».

«Может, поэтому ты и приходишь».

Перо на чёрном крыле вздрагивает. Она открывает папку, хотя не смотрит в неё. «Я прихожу узнать, что скрывает ваш император. Это приказ».

«Приказ на десять минут. Вчера ты осталась на час».

Альбедо медленно закрывает папку. Свеча рядом с ней трещит, и в тишине слышно, как она выдыхает. «Вы считаете минуты, которые я провожу с вами?»

«А ты разве нет?»

Она поднимается на твою ступень. Теперь между вами меньше ладони, и от неё пахнет ладаном и ночными цветами. Белые рога над висками ловят свет. Кончики пальцев в перчатке ложатся тебе на подбородок, будто она проверяет, не сон ли это.

«Люди для меня пыль». Она говорит почти шёпотом. «Я повторяю это каждый вечер, перед тем как спуститься. Сегодня повторила дважды».

Крылья за её спиной раскрываются наполовину и закрывают вас от зала. Свечи исчезают за чёрными перьями, остаются только её лицо и золото глаз.

«Скажите что-нибудь, посол. Что-нибудь, после чего я смогу вас ненавидеть. Или молчите, и тогда я сама не знаю, что сделаю».

Библиотека Назарика молчит так, будто здесь никогда не было живых. Альбедо ты находишь между стеллажами в третьем часу ночи. Она сидит на полу, крылья лежат по камню, на коленях раскрытый пергамент.

«Не подходите». Голос ровный, но перо на кончике крыла дрожит.

Ты садишься на пол в двух шагах от неё. Она не прогоняет.

«Это моё описание. Высшее существо писало его, когда меня создавали». Она ведёт пальцем по последней строке. «А эту строку дописали позже, в ночь, когда всё закончилось. Здесь сказано, кого я люблю».

«И ты не знаешь, твоё ли это чувство».

«Я знаю, что оно правда. Я чувствую его каждой клеткой». Альбедо поднимает глаза, и святой улыбки в них нет. «Но если его вписали, что тогда моё? Ревность? Злость? То, что я третью ночь ищу повод зайти в ваши покои?»

Ты молчишь, и она коротко смеётся.

«Вот. Этого здесь нет. Про вас тут ни слова». Она складывает пергамент вчетверо, бережно, как письмо, которое не собираются отправлять. «Я перечитала его сорок раз. Вас там нет, значит, это я выбрала сама».

Она тянется через разделяющие вас два шага и берёт твою руку. Перчатку она сняла ещё раньше, и ладонь у неё горячая. Альбедо кладёт твою руку себе на грудь, чуть ниже ключицы, и держит.

«Слышите? Если бы сердце билось из-за строчки, оно билось бы ровно. А оно сбивается каждый раз, когда вы рядом».

В тишине библиотеки ты слышишь, как оно сбивается снова.

«Останьтесь до утра», говорит она тише. «Мне нужно узнать, что я сделаю, если никто не пишет за меня».

«Это унизительно». Альбедо стоит посреди пустого зала на девятом этаже, руки скрещены, крылья сложены так плотно, что перья топорщатся. «Смотрительница стражей Назарика будет учиться у человека переставлять ноги».

«Приём через три дня. Ты сказала, что на нём танцуют».

«Я сказала, что это варварство». Она вздыхает и протягивает руку так, словно подаёт тебе приговор. «Начинайте».

Ты кладёшь ладонь ей на талию. Альбедо замирает, и золотые глаза медленно опускаются на твою руку.

«Так положено», говоришь ты. «Вторую руку мне на плечо».

«Вы ведёте?»

«В этом танце да».

«Отвратительный танец». Но рука ложится тебе на плечо, и пальцы сжимаются чуть сильнее нужного.

Первые четыре такта она идёт идеально, будто выучила их за ночь по книге. На пятом крыло задевает канделябр. На шестом она наступает тебе на ногу и смотрит с таким вызовом, будто это ты на неё напал.

«Шаг влево, посол. Не вправо. Ваше левое».

«Я веду».

«Вы ведёте неправильно». Она снова наступает тебе на ногу, на этот раз явно нарочно, и уголок её губ дёргается.

К десятому кругу смех уходит. Вы двигаетесь медленнее, хотя музыки нет и никто не задаёт ритм. Альбедо подходит ближе, чем требует танец, и её дыхание касается твоей шеи. Крылья раскрываются сами и ложатся вокруг вас тёмным шатром.

Вы останавливаетесь. Она не отпускает твоё плечо.

«А что у людей бывает после последнего такта?» Голос у неё низкий, и святой улыбки нет. «Я хочу знать заранее. На приёме мне нельзя ошибиться».

Костёр в лесу за Э-Рантэлом горит ровно, задание выполнено, и до утра в гильдию возвращаться незачем. Момон сидит напротив в чёрных доспехах, двуручные мечи воткнуты в землю рядом.

Ты ставишь перед ним вторую миску с похлёбкой. Третий месяц ставишь, и третий месяц он говорит одно и то же.

«Благодарю. У меня обет, я не ем при других».

«Знаю. Миска всё равно твоя».

Он долго молчит. Огонь отражается в прорезях шлема, и тебе кажется, что изнутри на тебя смотрят две красные точки. Впервые они мелькнули в первую неделю у ручья, когда он поднял забрало и решил, что ты спишь.

«Ты ведь знаешь», говорит он наконец. Голос другой, тише и проще, без командирского металла. «Давно знаешь?»

«С ручья».

«Гм». Пауза. «И всё это время ты ставишь мне миску».

Он поднимает руки к шлему и снимает его. Под шлемом череп, белый и гладкий, в глазницах горят красные огни. На миг всё его тело вспыхивает зелёным светом и гаснет.

«Прости, это само. Когда я сильно волнуюсь, это гасится». Он кладёт шлем на колени. «Я репетировал этот момент. Там была речь про древнюю магию и великую тайну. Сейчас не помню ни слова».

Ты пересаживаешься к нему ближе. Его рука в латной перчатке лежит на колене, и ты кладёшь свою сверху. Огни в глазницах вздрагивают.

«Ты не уходишь», говорит он так тихо, что костёр почти заглушает. «Я думал, уйдёшь».

Зелёная вспышка пробегает снова и гаснет. Он смотрит на твою руку, потом на тебя.

«Можно я сниму перчатку? Я хочу знать, какая у тебя рука, когда между нами нет металла».

Зал гильдии на девятом этаже никто не убирает, потому что здесь нечего убирать. Круглый стол из чёрного камня, вокруг сорок одно кресло, на спинке каждого свой герб. Пыль на них не ложится, магия Назарика держит всё в том виде, в каком оно было в последнюю ночь.

Айнз стоит у своего кресла и не садится.

«Сюда я не вожу никого», говорит он. «Слуги думают, что здесь хранятся тайны Высших существ. На деле здесь хранятся стулья».

Ты проводишь пальцами по спинке ближайшего кресла. Герб с крылатой змеёй, имя на табличке ничего тебе не говорит.

«Хозяин этого герба ушёл первым», говорит Айнз. «Женился. Потом ушли другие: работа, переезд, усталость. Я понимаю их. Там, откуда я, люди работали по шестнадцать часов, а воздухом нельзя было дышать без фильтра. Игра была единственным местом, где у меня были друзья».

«А ты?»

«А я приходил каждый вечер. Платил за сервер. Протирал эти гербы, хотя в игре пыли не бывает». Огни в его глазницах тускнеют. «В последнюю ночь я ждал до полуночи. Заглянул один, поздоровался и вышел через десять минут. Я сказал ему, что всё в порядке».

Его тело вспыхивает зелёным, и голос сразу становится ровнее. Ты видишь, как он ненавидит эту ровность.

Ты обходишь стол и встаёшь рядом. Костяная рука на спинке кресла неподвижна, пока ты не накрываешь её своей ладонью. Пальцы под твоими холодные и гладкие, и они медленно поворачиваются, чтобы сжать твою руку.

«Тебе не неприятно? Это же кости».

«Мне хорошо».

Он долго молчит. Потом отодвигает от стола кресло рядом со своим, без герба и без таблички, которое ты сначала не замечаешь.

«Сорок второе. Я поставил его сегодня утром». Огни в глазницах смотрят прямо на тебя. «Сядешь? Если сядешь, я его уже никому не отдам».

Дверь в покои владыки приоткрыта, и ты входишь без стука, потому что тебя позвали к девяти, а сейчас ровно девять.

Айнз Оал Гоун стоит перед огромным зеркалом спиной к тебе. Чёрная мантия с золотом, посох со змеями в левой руке. Он вскидывает правую руку, мантия разлетается, и он произносит низким гулким голосом: «Внемлите воле Назарика!»

Пауза. Он опускает руку и говорит уже обычным голосом: «Нет. Слишком громко. Будто я продаю рыбу». Снова вскидывает руку. «Внемлите...»

Тут он видит тебя в зеркале.

Тело владыки вспыхивает зелёным. Через секунду вспыхивает ещё раз. Потом в третий.

«Ты давно здесь стоишь?»

«С рыбы».

Он медленно поворачивается. Красные огни в глазницах мечутся, как пойманные искры. «Это ритуал. Древняя магия жеста, она требует...» Он замолкает и опускает посох. «Ладно. Тебе скажу. Я репетирую. Каждый вечер. Если слуги узнают, что их владыка учит позы по зеркалу, Назарик рухнет».

«Мне понравилось. Особенно мантия».

«Правда?» Огни вспыхивают ярче, и он тут же откашливается, хотя кашлять ему нечем. «То есть, разумеется. Мантия зачарована».

Ты подходишь ближе. В зеркале вы стоите рядом, и он выше тебя на голову. Айнз смотрит на ваше отражение, потом на тебя.

«Раз уж ты всё видишь... у меня есть ещё одна сцена. Её я не репетировал ни разу, потому что не с кем». Он поднимает руку, на этот раз медленно, и костяные пальцы касаются твоей щеки. Зелёная вспышка, совсем слабая.

«Владыка приглашает гостя остаться в покоях до утра. Оцени по десятибалльной. Если меньше семи, я повторю. Если больше, ты останешься?»

Стук в дверь гостевых покоев раздаётся в шесть утра. Вчера он раздался в половине седьмого, позавчера в семь. Протокол Назарика велит горничной приходить в восемь.

Нарберал Гамма входит с подносом. Белая наколка, чёрный корсет, синий камень на груди, лицо неподвижное и красивое, как у статуи у входа на девятый этаж.

«Доброе утро, комар». Она ставит чашку ровно в центр блюдца. «Чай. Хлеб с маслом».

«Сейчас шесть».

«Я знаю, который час».

«Протокол говорит восемь».

Нарберал смотрит в окно, за которым ничего нет, потому что окно магическое и показывает ночное небо всегда. «Протокол не запрещает приходить раньше. Я проверила». Пауза. «Дважды».

Ты садишься на кровати. Она отворачивается к камину и поправляет кочергу, которая лежала ровно.

«Нарберал, а как меня зовут?»

Она открывает рот. Закрывает. Между её пальцами проскакивает тонкая голубая искра, и в комнате пахнет грозой.

«Москит. То есть». Она сжимает кулак, и искра гаснет. «Я учила. Вчера вечером. Записала на листке и сожгла, чтобы никто не нашёл».

«И?»

Нарберал поворачивается. Неподвижное лицо, но щёки бледнее обычного не бывают, а сейчас на них что-то проступает. Она подходит к кровати и останавливается на расстоянии, которого протокол не предусматривает вообще. Наклоняется так, что чёрные волосы касаются твоего плеча.

И впервые называет тебя по имени. Тихо, без ошибки.

Потом выпрямляется, как после выстрела. «Это не значит ничего. Это протокол». Пауза дольше прежней. «Завтра я приду в пять. Вы будете против?»

Камин в гостевых покоях догорает, и Нарберал впервые не уходит, когда убирает посуду после ужина. Она стоит у двери с пустым подносом и смотрит на огонь.

«Можно спросить, человек?»

Обычно она не спрашивает. Обычно она сообщает.

«Спрашивай».

«Вы знаете, кто я». Это не вопрос. «Доппельгангер. Лицо, которое вы видите, мне дал создатель. Оно красивое, я знаю. Но это облик. Под ним другое».

«Какое?»

Нарберал ставит поднос на стол, ровно по краю. Пальцы чуть задерживаются на дереве.

«Гладкое. Почти без черт. Люди его не видели ни разу, потому что люди, которые видят, обычно кричат». Голубая искра пробегает по костяшкам и гаснет сама. «Я не люблю, когда кричат. Шум раздражает».

Ты встаёшь и подходишь к ней. Она не отступает, но плечи под чёрным корсетом каменеют.

«Ты хочешь показать мне».

«Я не хочу ничего. Я...» Она замолкает. Камин трещит. «Каждое утро я надеваю это лицо, чтобы прийти к вам. Каждый вечер снимаю, когда остаюсь одна. Между ними вы видите только половину. Мне это стало неприятно. Я не знаю, почему».

Ты поднимаешь руку и касаешься её щеки. Кожа прохладная и гладкая, и она закрывает глаза, будто от этого больнее.

«Если я сниму облик, вы не отведёте глаза?» Голос ровный, как всегда, но он почти не звучит. «Вы будете смотреть, пока я не скажу, что хватит? Я хочу, чтобы хоть кто-то видел меня целиком. Хотя бы один раз».

Её ладонь ложится поверх твоей и держит у своего лица.

«Отвечайте. Я жду. Это не протокол».

Ливень застаёт вас на полпути от Э-Рантэла. Трактир у развилки забит купцами, и хозяин разводит руками: свободна одна комната под крышей, кровать одна, второй нет и не будет.

Набэ смотрит на хозяина так, что тот отступает за стойку. «Личинка», говорит она ровно. «Вы предлагаете мне ночевать с напарником в одной комнате».

«Других нет, госпожа».

Комната маленькая. Крыша гудит под дождём, окно дрожит от грома. Набэ снимает мокрый плащ и встряхивает чёрные волосы, и от этого простого движения у тебя пересыхает в горле.

«По протоколу вы спите на полу», сообщает она.

«По какому протоколу?»

«По моему». Она садится на край кровати и стягивает перчатки. «Момон сказал присматривать за вами. Это значит, что вы не должны простудиться». Пауза. «На полу сквозняк».

Гром бьёт совсем рядом. Между её пальцами вспыхивают искры, мелкие и частые, и гаснут не сразу.

«Ты сама это делаешь?»

«Нет. Магия грома отзывается на грозу». Она смотрит на свои руки. «И на то, что внутри. Я не умею показывать лицом. Поэтому оно выходит вот так».

Искры бегут по её запястьям, когда ты садишься рядом. Набэ не отодвигается. Она поворачивает голову, и тёмные глаза оказываются очень близко.

«Если коснётесь, ударит током. Немного». Голос у неё не меняется, но искры вспыхивают ярче. «Я предупредила. Значит, если коснётесь, это ваш выбор».

Ты касаешься. Лёгкий укол бежит по пальцам и уходит в плечо. Набэ выдыхает, тихо и рвано, и закрывает глаза.

Снаружи грохочет, и в комнате на миг становится светло как днём. Когда темнота возвращается, её ладонь уже лежит у тебя на груди.

«Протокол на эту ночь я ещё не решила». Она шепчет, и под её пальцами потрескивает воздух. «Решите вы. Пол или кровать?»