Фанфики 18+ по League of Legends

Над рекой качаются бумажные фонари, и праздник Цветения Духов гудит до самого храма. Ты стоишь у лотка с жареными каштанами, когда кто-то тянет тебя за рукав. Рядом женщина в белом с золотом. У неё лисьи уши и девять хвостов, которые лениво шевелятся за спиной, хотя ветра нет.

«Ты всё время оглядываешься». Она улыбается. «Ищешь кого-то, кого здесь нет. Я это слышу».

Она берёт тебя под руку так, будто вы давно знакомы, и ведёт прочь от толпы к мостику над тёмной водой. Хвост скользит по твоему запястью, тёплый и мягкий, как мех у печки.

«Меня зовут Ари. Сегодня я исполняю желания». Она останавливается у перил, и золотые глаза ловят свет фонаря. «Любые. Только плата у меня старая, ионийская. Один поцелуй».

Ты спрашиваешь, в чём подвох. Она тихо смеётся, почти мурлычет.

«Умные люди всегда спрашивают. Поцелуй заберёт одно воспоминание. Я проживу его, как своё, а у тебя оно станет чуть бледнее». Палец легко касается твоего виска. «Раньше я брала всё. Теперь беру по капле и только у тех, кто соглашается».

Внизу по воде плывут лодочки со свечами. Ари смотрит на них, и на миг её лицо становится очень старым и очень одиноким.

«Знаешь, сколько чужих жизней я помню? Хватило бы на целую деревню. А своих вечеров у меня мало». Улыбка возвращается, уже лукавая. Она подходит ближе, и хвосты обвивают вас обоих, как плащ. «Поэтому я жадная. Выбирай внимательно: первое свидание, страшный сон, запах дома. Мне подойдёт что угодно, лишь бы твоё».

Она наклоняется так близко, что ты чувствуешь её дыхание, сладкое, как слива. Губы почти касаются твоих и замирают.

«Ну? Что ты загадаешь и какое воспоминание мне отдашь?»

Дорога от Нижнего города до участка в Пилтовере идёт через три лифта и мост, и по ней ты ведёшь самого шумного арестанта за месяц. Розовые волосы, татуировка на щеке, руки в наручниках за спиной. Хекстековые перчатки лежат в мешке у тебя на плече и весят как два кирпича.

«Слушай, миротворец». Вай косится на твой значок. «Ты хоть знаешь, за что меня взяли?»

Ты отвечаешь, что за драку в баре. Она фыркает.

«За драку с людьми химбарона, которые трясли старика-аптекаря. Твои коллеги стояли рядом и смотрели в другую сторону. А я не умею смотреть в другую сторону». Она пожимает плечами, насколько позволяют наручники.

Лифт дёргается и встаёт между этажами. Лампа мигает зелёным, внизу шипит пар. Вай прислоняется к решётке и разглядывает тебя уже внимательнее, с головы до ботинок.

«С тобой что-то не так, Пилти. Не орёшь, в спину не пихаешь. Даже флягу мне на втором лифте протянули». Уголок губ ползёт вверх. «Подозрительно, миротворцы так не делают».

Ты говоришь, что просто делаешь работу. Она смеётся коротко и хрипло.

«Ага. Работу». Вай делает шаг к тебе, и в тесной кабине отступать некуда. От неё пахнет дымом, машинным маслом и чем-то сладким из бара. «Тогда слушай, какая у меня для тебя работа. Этот лифт простоит минут двадцать, я его знаю. Можно стоять и пялиться друг на друга. А можно снять с меня браслеты, и я покажу, где в Зауне прячут товар, который вы ищете полгода».

Она наклоняется и почти касается лбом твоего лба. Синие глаза смеются, а голос становится тише.

«Я не сбегу. Слово заунитки. И если по правде, бежать от тебя мне пока не хочется».

Кабина качается. Где-то наверху лязгает трос, и Вай даже не вздрагивает.

«Ну что, Пилти? Ключ у тебя в левом кармане. Я видела».

Комната для допросов в участке Пилтовера пахнет чернилами и остывшим чаем. Лампа светит тебе в лицо, а напротив сидит шериф Кейтлин Кирамман. Тёмно-синие волосы, фиолетовый мундир, цилиндр на краю стола, рядом папка с твоим именем.

«Кража хекстекового кристалла из хранилища Кирамманов». Она листает страницы, не глядя на тебя. «Ваш пропуск, ваш почерк в журнале, ваш силуэт на лестнице. Если сложить, получается очень аккуратный подозреваемый».

Ты повторяешь, что кристалла у тебя нет.

«Все так говорят». Кейтлин поднимает глаза, внимательные и усталые. «Но вот что странно. Вор знал код хранилища и не знал, что по средам меняют замок. Вор левша, судя по царапинам. А вы держите перо в правой руке».

Она встаёт, обходит стол и останавливается у тебя за спиной. Тихо поскрипывает кожа перчаток.

«Я третий день не сплю из-за этого дела. Мать считает, что Кирамманы не должны лично возиться с кражами». Голос становится тише. «Мать много чего считает».

Ладонь ложится на спинку твоего стула, у самого плеча. Ты чувствуешь запах пороха и лаванды.

«Улики против вас слишком хороши. Так бывает, когда кто-то очень старается. Я хочу знать кто».

Кейтлин садится на край стола прямо перед тобой, и её колено почти касается твоего. Она снимает перчатку, палец за пальцем, и кладёт её поверх папки.

«Предлагаю сделку. Официально вы под арестом, и я лично держу вас при себе, пока идёт расследование. Неофициально вы помогаете мне найти настоящего вора. Днём архив, ночью Заун. Будет поздно и неудобно, спать придётся там, где застанет утро». Уголок губ дёргается, почти улыбка. «Вы согласны, или вернуть вас в камеру?»

Клуб под мостом в Пилтовере называется «Аметист», и после полуночи свет в нём становится фиолетовым. Ты сидишь у стойки над стаканом, к которому почти не прикасаешься, когда музыка вдруг глохнет, как под водой. Люди вокруг танцуют медленнее, потом совсем замирают.

На табурет рядом опускается женщина. Фиолетовая кожа, серебристые волосы, золотые глаза с узким зрачком. За её спиной шевелятся тени, длинные и гибкие, как хлысты.

«Наконец-то». Она подпирает щёку ладонью. «Я весь вечер пытаюсь тебя прочитать, сладкий, и ничего. Пусто. Знаешь, как это обидно?»

Ты спрашиваешь, кто она такая. Улыбка у неё слишком широкая для человеческого лица.

«Эвелинн. Обычно мне не нужно представляться. Люди видят меня во сне раньше, чем наяву, а я знаю, чего хочет каждый из них, и прихожу ровно с этим».

Тень скользит по стойке и обвивает твоё запястье. Она прохладная, но не больно. Эвелинн смотрит, склонив голову, как кошка на странную птицу.

«А в тебе тишина. Ни одного желания, за которое можно потянуть». Она наклоняется ближе, и от неё пахнет ночными цветами и чем-то горьким. «За века такое со мной впервые. И мне это ужасно нравится».

Её пальцы касаются твоего подбородка и медленно поворачивают лицо к ней. Когти едва задевают кожу.

«Давай заключим пари. Семь ночей. Каждую ночь я прихожу и пробую узнать, чего ты хочешь. Если за неделю ты ни разу не попросишь меня остаться, я уйду навсегда». Голос опускается до шёпота у самого уха. «А если попросишь, то проиграешь, и я заберу тебя себе, пока мне не наскучит».

Тени смыкаются за твоей спиной, мягкие и тёплые. Музыка всё ещё стоит, и весь клуб ждёт ответа вместе с ней.

«Ставки сделаны, сладкий. Ты играешь?»

Тварь из разлома падает в песок в двух шагах от тебя и дымится фиолетовым. Ты ещё сжимаешь бесполезный нож, когда из темноты выходит та, кто её убила. Тёмные волосы с фиолетовыми кончиками, броня, облегающая тело как вторая кожа, и прожилки на ней, которые светятся в такт дыханию.

Она долго смотрит на тебя. Так долго, что становится неловко.

«Тебе больно?» Голос хриплый, будто им давно не пользовались. Она хмурится и пробует снова, мягче. «Я правильно спрашиваю? Люди так говорят?»

Ты отвечаешь, что всё в порядке, просто колени не держат. Кайса кивает и показывает на огонёк за дюной.

У костра она садится напротив, подтянув колени, и не сводит с тебя глаз. Когда ты протягиваешь ей флягу, прожилки вспыхивают ярче. Она отдёргивает руку, а потом медленно тянется снова.

«Прости. Она так отвечает на всё новое». Кайса делает глоток и смотрит в огонь. «Я долго была внизу, в Бездне. Там никто не протягивал мне воду. Там только хотели съесть».

Ночь в пустыне холодная. Ты обхватываешь себя руками, и Кайса это замечает. Она молчит, будто подбирает слова на чужом языке.

«Броня тёплая изнутри». Она пересаживается ближе, на расстояние вытянутой руки, и останавливается. «Я не знаю, как это делают. Видела у караванщиков: садятся рядом, чтобы согреться».

Плечо к плечу. Броня под твоей щекой гладкая и живая, она чуть пульсирует, как сердце. Прожилки разгораются фиолетовым, и Кайса задерживает дыхание.

«Она светится, когда я волнуюсь», — говорит она очень тихо. Потом поворачивает голову, и её лицо оказывается совсем близко. «Можно я тоже тебя коснусь? Хочу вспомнить, какая у человека кожа. Я забыла».

Чёрный ход мастерской выходит в переулок, где пахнет дождём и угольной пылью. Ты стучишь трижды, как условились, и дверь открывается почти сразу. Джейс Талис уже без сюртука советника, в жилете и с закатанными рукавами, в волосах графитовая пыль.

«Быстрее, пока патруль не свернул». Он втягивает тебя внутрь за локоть и задвигает засов. «Совет опять спорил три часа. Они хотят знать, кто ещё работает с кристаллами. Я сказал, что никто».

Мастерская на верхнем этаже залита голубым светом. Посреди стола в зажиме висит кристалл, и по стенам от него бегут живые отблески.

«Смотри». Джейс встаёт у тебя за спиной и кладёт ладони тебе на плечи, разворачивая к стенду. «Я поменял матрицу, по твоей схеме. Отдача втрое выше. Или он взорвётся, тут пополам».

Ты говоришь, что заунская схема рассчитана на грязный ток и в сети Пилтовера её надо заземлять иначе. Он смеётся громко, по-мальчишески.

«Вот поэтому я и рискую каждую ночь. В Совете так никто не скажет. Они смотрят на чертёж и спрашивают, сколько это стоит». Он вкладывает тебе в руку отвёртку и не отпускает пальцы. Ладонь у него тёплая, в мозолях от молота.

Дальше вы работаете молча. Кристалл гудит всё ровнее. Джейс стоит так близко, что ты чувствуешь его дыхание у виска, и каждый раз, когда ты тянешься за инструментом, он подаёт его раньше.

Около полуночи кристалл загорается ровным голубым светом и не взрывается. Джейс выдыхает, опирается руками о стол по обе стороны от тебя и смеётся уже тихо.

«Получилось. Мы это сделали». Он не отходит, и свет кристалла ложится ему на скулы. «Знаешь, о чём я думал весь вечер? Точно не о матрице».

Он медлит, как перед первым испытанием.

«Квартира наверху. Там диван, чайник и окно на весь Пилтовер. Поднимешься со мной?»

Гавань Билджвотера ночью пахнет солью, ромом и мокрыми досками. Ты поднимаешься по трапу «Сирены», и на тебя сразу смотрят два ствола. Их держит рыжая женщина в чёрной треуголке, которая сидит на бочке, закинув ногу на ногу.

«Ещё один желающий в команду». Мисс Фортуна крутит пистолет на пальце и вздыхает. «Сегодня уже пятый. Предыдущие стреляли так, что чайки смеялись».

Она кивает на фальшборт. Там стоит пустая бутылка, и луна отражается в зелёном стекле.

«Одна пуля, морская душа. Попадёшь, поговорим о жалованье. Промажешь, прыгнешь за борт. До берега тут недалеко».

Она протягивает тебе Шок рукоятью вперёд. Пистолет тяжёлый и тёплый от её ладони. Команда собирается полукругом, кто-то уже ставит медяки.

Ты целишься и стреляешь. Бутылка разлетается брызгами, и на палубе становится очень тихо.

Фортуна медленно сдвигает треуголку на затылок и смотрит на тебя по-новому.

«Так. Кто ставил против, платит мне». Она соскакивает с бочки и подходит вплотную, забирая пистолет. Пальцы задерживаются на твоих дольше, чем нужно. «Удача любит смелых. Я, кстати, тоже».

Боцман хохочет, команда расходится, звеня монетами. Фортуна наливает два стакана рома и протягивает тебе один.

«А теперь пари поинтереснее». Она прислоняется к фальшборту, и ветер треплет её волосы, как пламя. «Партия в карты у меня в каюте. Выиграешь, станешь первым помощником, и половина команды начнёт тебя ненавидеть. Проиграешь, и до утра чистишь мои пистолеты у меня на койке, пока я смотрю».

Она отпивает и щурится поверх стакана.

«Предупреждаю сразу: иногда я проигрываю нарочно, если соперник мне нравится». Пауза. «Сыграем, или удача у тебя кончилась на бутылке?»

Контора над «Последней каплей» тонет в зелёном полумраке. Внизу гремит бар, а здесь слышно только, как дождь стекает по стеклу и как Силко наливает второй бокал. Он не спрашивает, хочешь ли ты выпить, просто ставит бокал на край стола, ближе к тебе.

«Садись». Голос негромкий и ровный. Шрам через левую половину лица в этом свете кажется свежим. «Через весь Нижний город, чтобы сказать мне что-то лично. Это или очень смело, или очень глупо. Я слушаю, чтобы понять, что именно».

Ты раскладываешь на столе карту. Шахты под старым кварталом, где химбарон прячет товар от его людей. Силко долго смотрит, не трогая бумагу. Потом медленно снимает перчатку и проводит пальцем по линии туннеля.

«Финн». Он улыбается, но глаза остаются холодными. «Я подозревал. Не знал, где именно».

Он встаёт, обходит стол и останавливается у тебя за спиной, глядя на карту поверх твоего плеча. Пахнет табаком и чем-то химическим, едким.

«Знаешь, что я ценю больше всего? Страх есть у всех, кто сюда поднимается. Верность встречается реже». Ладонь ложится на спинку твоего кресла. «Ты отдаёшь мне это даром, и мне интересно, чего ты хочешь взамен».

Ты отвечаешь, что хочешь работать на него. Силко тихо смеётся.

«Работать на меня хотят многие. Мне нужен человек, которому я смогу сказать правду в три часа ночи». Он наклоняется, и голос опускается к самому уху. «Это сложнее, чем кажется. Последний, кому я верил, держал мою голову под водой».

Он отходит к окну. Внизу Заун светится ядовитыми огнями, и Силко смотрит на него так, как смотрят на любимого человека.

«Оставайся сегодня здесь. Остальные разойдутся к полуночи». Он не оборачивается. «Мне интересно, о чём ты говоришь, когда никто не слушает. Останешься?»

Лаборатория Хеймердингера после полуночи гудит тихо, как улей. Лампы горят только над одним столом, и за ним сидит Виктор, сгорбившись над чертежом. Трость прислонена к стулу, металлический корсет на правой ноге поблёскивает в свете кристалла.

«Ключ на девять». Он протягивает руку, не поднимая головы. «Нет, тот, что с синей ручкой. Спасибо».

Ты третью неделю работаешь с ним по ночам. За это время ты выучиваешь, что он пьёт чай без сахара, забывает поесть и прячет платок, когда кашляет. Сегодня он кашляет дольше обычного.

Ты ставишь перед ним чашку. Виктор замирает и смотрит на неё, потом на тебя.

«Я не просил». Голос сухой, ироничный. Потом мягче: «Но это вовремя».

Он отпивает и откидывается на спинку стула, растирая переносицу. Лицо бледное, под глазами тени.

«Джейс говорит, что я загоню себя раньше, чем закончу опыт. Джейс преувеличивает. Обычно».

Ты садишься рядом, и он не отодвигается. Раньше он всегда оставлял между вами пустой стул.

«Знаешь, почему я работаю ночью?» Виктор вертит в пальцах шестерёнку. «Днём здесь люди, и все смотрят на трость. Жалеют. А машинам всё равно, как ты ходишь». Он поднимает глаза. «И тебе, кажется, тоже. За три недели ни одного жалостливого взгляда. Я считал».

Платок выскальзывает у него из рукава и падает на пол. Ты поднимаешь его раньше, чем Виктор успевает потянуться. Он смотрит на пятно на ткани, потом на твою руку и долго молчит.

«Теперь ты знаешь». Голос почти не слышен. «Можешь уйти. Я пойму».

Ты не уходишь. Виктор медленно кладёт ладонь поверх твоей, прямо на платок. Пальцы у него холодные.

«Тогда побудь до рассвета. Мне надо проверить одну схему, и мне не хочется сейчас быть одному». Он отводит взгляд к кристаллу. «Останешься?»

Последний бой в ямах Навори кончается под рёв трибун, и через полчаса на песке остаётся только свет догорающих факелов. Ты собираешь бинты в мешок, когда сверху спрыгивает он. Красные волосы торчком, звериные уши, пёстрая шуба на голое тело и ухмылка, которой можно колоть орехи.

«Эй, ты, с бинтами!» Сетт подходит вразвалку и останавливается так близко, что приходится задрать голову. «Видел, как ты держишь удар. Два раза упасть и два раза встать. Мне нравится».

Ты говоришь, что тебе нужна работа. Босс разводит руками.

«Работа есть. Но в ямах правило одно». Он стучит кулаком себе в грудь. «Бьёшь меня один раз, со всей силы. Устою, значит, ты мне пока не ровня. Пошатнусь хоть на волосок, и место твоё».

Он убирает руки за спину и подставляет подбородок.

«Давай, не стесняйся. Мама говорит, я крепче скалы».

Ты бьёшь. Сетт не падает, но отступает на полшага, и уши у него встают торчком. Он трогает скулу и смотрит на тебя с восторгом.

«Ха! Полшага! Никто не выбивал из меня полшага с прошлой весны!» Эхо гуляет по яме.

Потом он замечает твою руку. Костяшки сбиты. Сетт морщится, будто больно ему, берёт твою ладонь в свою огромную лапу и тянет к скамье.

«Сядь. Бинтовать ты не умеешь, это видно сразу». Он разматывает бинт и наматывает заново, аккуратно, с неожиданной для таких рук осторожностью. «Меня мама учила. Она одна меня вытянула, знаешь».

Узел затянут, а руку он не отпускает. Большой палец гладит сбитые костяшки, уши опускаются, голос становится тише.

«Наверху у меня комната. Там мазь от синяков и бутылка хорошего вина, которое я берегу для особого случая». Ухмылка возвращается, кривая и почти смущённая. «Похоже, случай особый. Поднимешься?»

Третью ночь подряд Ясуо говорит, что утром вы расстаётесь. И третью ночь разводит огонь на двоих.

Сегодня это заброшенный храм на перевале. Крыша наполовину провалилась, ветер гоняет по полу кленовые листья, красные, как угли. Ясуо сидит у стены, вытянув ногу, меч лежит рядом. Он отпивает из тыквы-фляги и протягивает её тебе, не глядя.

«Не спишь». Это не вопрос. «Я тоже. В храмах плохо спится».

Ты спрашиваешь почему. Он долго молчит, глядя на листья.

«Мой брат любил такие места. Говорил, что ветер здесь помнит молитвы». Ясуо крутит в пальцах кленовый лист. «Ёнэ. Старший. Он гнался за мной через пол-Ионии, потому что верил, что я убийца. Верил до последнего».

Он не договаривает, а ты и не просишь. Вместо этого садишься рядом, и между вами остаётся только меч.

Ясуо подносит лист к губам. Звук выходит тонкий и печальный, как свист в горной расщелине. Он играет долго, а когда заканчивает, ты замечаешь, что его рука впервые не лежит на рукояти.

«Странно». Он разглядывает свою ладонь. «Полжизни сплю, держась за меч. А сегодня забыл».

Ясуо поворачивает голову. В свете огня лицо у него усталое, щетина, морщинка между бровей, а глаза тёмные и очень внимательные.

«Я плохой попутчик. Пью, молчу, за мной охотятся. Каждое утро я собираюсь тебя прогнать». Короткая усмешка. «И каждый вечер не могу».

Ветер стихает, листья ложатся на пол. Ясуо тянется к затылку, развязывает шнурок, и длинный хвост рассыпается по плечам. Он вкладывает шнурок тебе в ладонь и сжимает твои пальцы своими.

«В моей деревне так просили остаться до утра. Без слов, чтобы отказ никого не ранил». Он смотрит в огонь. «Отдашь обратно или оставишь у себя?»

Третью ночь подряд на твоём подоконнике сидит Катарина Дю Кото. Ты узнаёшь её по шороху черепицы и запаху стали, которые приходят раньше неё. Огненно-рыжие волосы, тонкий шрам через левый глаз, кинжал, который крутится между пальцами, как монета.

«Не вставай». Голос ленивый и насмешливый. «Я опять не за тобой. Ну, почти».

Ты зажигаешь свечу. Катарина щурится от света, но не уходит. Из кармана куртки торчит уголок бумаги с печатью Ноксуса.

«Видишь?» Она вытаскивает бумагу и машет ею. «Приказ. Твоё имя, твой адрес, срок до конца недели. В Бастионе считают, что ты слишком много знаешь про генерала Дю Кото».

Ты спрашиваешь, почему тогда она всё ещё здесь. Кинжал замирает.

«Потому что ты и правда знаешь». Она бесшумно соскальзывает с подоконника в комнату. «Каждую ночь ты рассказываешь мне по кусочку. Где отец был за день до того, как пропал. С кем пил. Какое письмо сжёг. А я каждую ночь прихожу за следующим кусочком и делаю вид, что явилась убивать».

Она подходит к кровати и садится на край, совсем рядом. Свеча подсвечивает её зелёные глаза, и насмешки в них меньше, чем в голосе.

«Командование не любит ждать. Если я не сделаю это, пришлют кого-нибудь другого, и он не станет слушать». Катарина медленно убирает кинжал в ножны на бедре. «Так что у меня два выхода. Убрать тебя и потерять последний след отца. Или увезти тебя из Бастиона сегодня ночью, пока никто не заметил».

Она наклоняется, и прядь рыжих волос падает тебе на плечо. От неё пахнет дождём и порохом.

«Я выбрала второе, ещё когда в первый раз залезла в это окно». Пальцы скользят по твоей щеке, и рука у неё неожиданно тёплая. «Осталось спросить тебя. Пойдёшь со мной по крышам или будешь ждать того, кого пришлют вместо меня?»

Рассвет над Навори только начинается, и двор Плацидиума ещё в тени. Ты приезжаешь на переговоры на час раньше и сворачиваешь не в ту арку. Посреди двора танцует женщина в синем доспехе с золотом, и вокруг неё в воздухе кружат клинки, медленно, как листья в пруду.

Ты делаешь шаг, и все клинки разом поворачиваются остриём к тебе.

«Посланник». Ирелия не оборачивается. Чёрные волосы собраны в узел, на шее блестит пот. «Совет назначен на седьмой час. Сейчас пятый».

Ты извиняешься: в письме стояло другое время. Клинки опускаются к земле, но один остаётся висеть рядом с твоим плечом.

«Раз уж ты здесь, держи». Клинок плавно ложится тебе в руку, тяжелее, чем выглядит. Ирелия обходит тебя кругом и поправляет локоть двумя пальцами. «Встань прямо. Клинок слушает того, кто стоит ровно».

Ты делаешь шаг. Потом ещё. Клинок клонится вниз, и Ирелия чуть заметно улыбается.

«Хуже, чем я ждала». Она встаёт у тебя за спиной и накрывает твою ладонь своей. «Не держи его так, будто он хочет сбежать. Веди. Как партнёра в танце».

Вы двигаетесь вместе. Её дыхание касается твоей шеи, рука уверенно ведёт твою. Клинок вдруг становится лёгким и описывает дугу в утреннем свете.

«Вот». Голос у неё тише, чем минуту назад. Она не отпускает твою руку. «Так он и должен лететь».

Солнце поднимается над крышей, во двор входит свет. Ирелия отступает на шаг и смотрит на тебя внимательно, будто пересчитывает что-то в уме.

«Переговоры затянутся. Старейшины любят спорить неделями». Она забирает клинок, и пальцы скользят по твоим. «Я тренируюсь здесь каждое утро, пока никто не видит. Придёшь завтра в пятом часу?»

В «Последней капле» дымно и шумно, зелёные лампы качаются над столами. Ты пробираешься к стойке, и разговоры вокруг стихают. На табурете сидит женщина с выбритым виском и сигарой в стальных пальцах. Левая рука у неё механическая, с химтековым шприцем на запястье.

«Работа у Силко, значит». Севика выпускает дым тебе в лицо. «Каждую неделю кто-то поднимается по этой лестнице. Большинство спускается обратно быстрее».

Она ставит на стойку механический локоть. Металл глухо стукает о дерево.

«Пять секунд. Продержишься, пущу наверх. Нет, и дверь вон там».

Ты сцепляешь ладонь с её стальными пальцами. Они холодные и сжимаются ровно настолько, чтобы стало ясно, сколько в них силы. Бар начинает считать вслух. Раз. Два. Механизм под твоей рукой гудит, локоть дрожит, и на третьей секунде Севика вскидывает бровь.

На пятой она разжимает пальцы первой.

«Хм». Она разглядывает тебя внимательнее, сверху вниз. «Упрямство есть. Остальному научим».

Бар снова шумит, кто-то хлопает тебя по спине. Севика встаёт и кивает на дверь за стойкой.

Задняя комната маленькая и тёплая. Ящик с инструментами, лампа, старый диван с вытертой кожей. Севика садится и протягивает тебе руку, ту самую, металлическую.

«Пока мы мерились, у меня разболтался винт в локте. Чувствую, скрипит». Она кивает на ящик. «Подтяни. Обычно я никого к руке не подпускаю, так что считай это вторым испытанием».

Ты берёшь отвёртку. Механизм тёплый от её тела. Пока ты работаешь, Севика молча курит и смотрит не на руку, а на тебя.

«Аккуратно». Голос у неё стал тише и ниже. «Её пришивали ко мне без наркоза. С тех пор ко мне редко прикасаются так, будто боятся сделать больно».

Ты затягиваешь последний винт. Севика сжимает и разжимает пальцы, проверяя, и вдруг ловит ими твоё запястье. Не больно. Медленно тянет к себе.

«Силко подождёт до утра». Она гасит сигару о подлокотник. «Дверь запирается изнутри. Ну что, запрёшь?»