Фанфики 18+ по «Хеллсингу»

Лестница в подвал особняка Хеллсинг длиннее, чем кажется сверху. Свечей нет, только лампа у последней двери и запах камня, сырого и старого, как весь Лондон.

У тебя в руках запечатанный конверт. Сэр Интегра вручила его без объяснений: «Отдай лично. И не задерживайся».

Дверь открыта. В глубине комнаты стоит кресло с высокой спинкой, на столике бокал с чем-то густым и тёмным. Алукард сидит, закинув ногу на ногу, красный плащ стекает с подлокотника на пол. Оранжевые очки поблёскивают, хотя свет падает с другой стороны.

«Третья ступенька, — говорит он вместо приветствия. — Твоё сердце сбилось на третьей ступеньке. Потом выровнялось. Любопытно».

Ты протягиваешь конверт. Он не берёт. Смотрит поверх очков, и красные глаза кажутся ближе, чем кресло.

«Интегра любит присылать мне новых агентов. Обычно они роняют конверт и бегут». Он улыбается широко, показывая клыки. «Ты стоишь. Почему?»

«Приказ отдать лично».

Смех у него низкий и долгий, он гуляет по камню и возвращается эхом. Алукард поднимается, и комната вдруг становится тесной. Он подходит вплотную, берёт конверт двумя пальцами, а другой рукой отводит прядь с твоего виска. Перчатка холодная и пахнет порохом.

«Приказ. Хорошее слово. Люди прячутся за ним, когда боятся». Он наклоняется, и его дыхание касается твоей шеи, не задевая кожу. «Но ты не прячешься. Ты слушаешь, как я дышу».

Конверт падает на столик нераспечатанным.

«Хозяйка велела тебе не задерживаться. Я велю обратное, хотя права приказывать у меня нет». Он снимает очки и убирает их в карман плаща. «Так чей приказ ты выполнишь сегодня, человек?»

Туман над Темзой такой плотный, что фонари на набережной висят в нём как луны. Склад у старых доков затих час назад, и сирены полиции воют где-то далеко, за мостами.

Алукард стоит на краю причала спиной к тебе. Плащ шевелится без ветра. Тени у его ног расползаются по доскам, тянутся к тебе десятками красных глаз, а потом медленно возвращаются обратно, как прилив.

«Обычно в этот момент бегут, — говорит он, не оборачиваясь. — Я даю им фору. Мне нравится смотреть».

Ты не двигаешься. Ладони мокрые, пистолет оттягивает руку, но ноги стоят на досках.

Он оборачивается. Лицо снова человеческое, только улыбка шире, чем нужно. Алукард подходит медленно, и с каждым шагом тень за ним становится меньше, пока не остаётся просто плащ и высокий мужчина в тумане.

«Ты всё это видишь. И стоишь на том же месте». Он останавливается так близко, что слышно, как капли стекают с полей его шляпы.

Он снимает очки. Без них глаза совсем красные, и в них что-то усталое, очень старое.

«Пятьсот лет назад я был человеком. Князем. Я проиграл войну и не смог умереть». Пауза тянется под плеск воды. «Обычно я рассказываю это тем, кого собираюсь убить. Им всё равно некому передать».

Пальцы в перчатке касаются твоего подбородка и приподнимают лицо к свету фонаря. Касание лёгкое, почти осторожное, и от этого страшнее, чем от теней.

«Тебя я убивать не собираюсь. Значит, у меня впервые есть слушатель». Он наклоняется ближе, и туман смыкается вокруг вас двоих. «Хочешь услышать остальное здесь, на холоде, или в моём подвале, где есть вино?»

Серебряные пули лежат в магазине ровным рядом. Ты пересчитываешь их в третий раз, когда лампа в гостевой комнате особняка гаснет.

«Девять, — говорит голос из темноты. — Ты перебираешь их, как чётки».

Свет возвращается. Алукард сидит на подоконнике, шляпа на колене, очки сдвинуты на кончик носа. На столе перед тобой лежит твой пропуск, тот, что был зашит в подкладку чемодана. Печать Ватикана на нём смотрится нелепо рядом с английским чайником.

«Отличная работа. Интегра ничего не заметила». Он улыбается. «Я заметил в первую минуту. От тебя пахнет ладаном и страхом, а так пахнут только люди Ватикана».

Рука тянется к кобуре. Он не шевелится, только смотрит с интересом, как смотрят на редкую птицу.

«Хозяйка велела бы тебя казнить. Тихо, в подвале, без протокола». Алукард спрыгивает с подоконника и садится на край стола, так близко, что его колено касается твоего. «Скучно. Столько лжи в анкетах, столько месяцев в чужой стране. Предлагаю поединок. Ты, я, крыша, рассвет через два часа».

«Зачем тебе это?»

«Затем, что мне с тобой интересно». Он берёт твою руку с пистолетом и прижимает ствол к своей груди, туда, где у людей бьётся сердце. Под ладонью тихо. «Девять пуль. Если одна попадёт сюда, ты победишь. Если нет, ты останешься со мной до следующей ночи и расскажешь, кто тебя прислал».

Пальцы у него холодные, а хватка мягкая, её легко стряхнуть. Ты не стряхиваешь.

«Есть и третий вариант». Он наклоняется к самому твоему уху, и голос становится тише. «Ты опускаешь пистолет, и мы не ждём рассвета. Что выбираешь, охотник?»

Дождь стучит в высокие окна кабинета, и в стекле отражается настольная лампа. Сэр Интегра Хеллсинг сидит за столом прямо, как клинок, и подписывает донесение. Сорок упырей в Чешире, сожжённая ферма, два констебля в госпитале. Перо скрипит, сигара дымится в пепельнице.

Ты стоишь у двери уже четыре минуты. Она ни разу не подняла глаз.

«Ваш послужной список, — говорит она наконец. — Хороший. Слишком хороший. Такие обычно пишут люди, которые хотят сюда попасть по чужим причинам».

Она откладывает перо и смотрит на тебя поверх круглых очков. Платиновые волосы падают на зелёный пиджак, и в свете лампы кожа кажется бронзовой.

«Подойдите».

Ты подходишь к столу. Интегра встаёт, обходит его и останавливается напротив. Она ниже, чем казалась из-за стола, и всё равно смотрит будто сверху.

«Мой дворецкий говорит, что вы проверили все окна в западном крыле, прежде чем подняться сюда. Зачем?»

«Привычка. С сегодняшнего вечера я охраняю вас».

Она берёт сигару, затягивается и выпускает дым в сторону. Уголок рта едва заметно дёргается.

«Прошлый офицер охраны первым делом проверил мой бар». Интегра подходит ближе и поправляет воротник твоей формы, словно смахивает пылинку, но руку убирает не сразу. Пальцы у неё тёплые и пахнут табаком. «Вы смотрите мне в глаза. Это или очень смело, или очень глупо».

Пауза. Где-то внизу Уолтер звенит посудой.

«В этом доме живёт вампир, который любит пугать новеньких. Сегодня он поднимется посмотреть на вас. — Она возвращается к столу и наливает виски в два стакана. — Я хочу знать заранее: вы останетесь стоять, когда он появится, или мне уже искать замену?»

Рейд закончился в четыре утра. Ферма в Чешире догорела без вас, а в машине по дороге в Лондон Интегра не сказала ни слова, только смотрела в окно на мокрые поля.

Теперь ты стоишь в её кабинете с докладом. Камин почти погас, на столе бутылка виски и одна сигара, разрезанная надвое.

«Доклад потом». Сэр Интегра сидит в кресле у камина, пиджак брошен на подлокотник, галстук ослаблен. Без пиджака она кажется тоньше и уставшей сильнее, чем позволяет себе показывать. «Вы прикрыли меня у амбара. Я видела».

«Это моя работа».

«Ваша работа стоять за моей спиной. Вы стояли впереди». Она протягивает тебе половину сигары. «Садитесь. Налейте виски. Себе тоже, это приказ».

Ты садишься на ковёр у её кресла, потому что второго кресла здесь нет. Виски обжигает горло. Интегра курит молча, а потом снимает очки и трёт переносицу, долго, будто стирает с лица всю ночь.

«Знаете, когда я последний раз отдыхала? — Голос без очков у неё ниже и тише. — Лет десять назад. Может, больше. Корона, Круглый стол, Ватикан, вампир в подвале. Никто из них не спрашивает, устала ли я».

Она смотрит на тебя сверху, и глаза без стёкол у неё светлые, совсем не такие строгие. Пепел падает на ковёр, и она не замечает.

«Сегодня можно без званий, — говорит она. — Только сегодня».

Её рука опускается тебе на плечо, скользит к шее и останавливается там, где бьётся пульс. Пальцы чуть дрожат, и Интегра злится на них, это видно по сжатым губам. Огонь в камине вспыхивает последний раз и гаснет.

«У тебя сердце частит. Это от виски или от меня?»

Совет Круглого стола закончился в половине первого. Седые рыцари в смокингах расходятся по машинам, кто-то ещё ворчит про бюджет и Ватикан. Ты держишь зонт над сэром Интегрой на ступенях клуба и следишь за крышами напротив.

Водитель открывает дверь «Роллс-Ройса». Интегра смотрит на него, потом на мокрую улицу, где фонари растекаются по асфальту жёлтыми пятнами.

«Езжайте, Джеймс. Мы пройдёмся».

Она забирает у тебя зонт и закрывает его. Дождь почти кончился, только морось висит в воздухе и оседает на её платиновых волосах мелкими каплями.

«Три часа я слушала, как пожилые мужчины объясняют мне, сколько стоит безопасность Англии. — Интегра достаёт сигару, и ты подносишь ей зажигалку. — Мне нужно подышать. Охрана, надеюсь, не возражает?»

«Охрана возражает. Но идёт рядом».

Вы идёте вдоль набережной. Биг-Бен отбивает час, по Темзе ползёт баржа с огнями. Интегра шагает быстро, по-военному, а потом сбавляет шаг, пока не подстраивается под тебя.

«Знаете, что за все годы службы я ни разу не гуляла по этому городу? — говорит она у моста. — Только ездила. Из особняка в клуб, из клуба на место прорыва, оттуда в морг».

Она останавливается у парапета и смотрит на воду. Ветер треплет полы её пиджака. Ты встаёшь рядом, ближе, чем положено по уставу, и она не отодвигается.

«Если на нас нападут, вы закроете меня собой?» Она поворачивает голову, и в стёклах очков отражаются огни моста.

«Да».

«Глупо». Её плечо касается твоего. Пауза тянется, пока по мосту не проезжает последний автобус. «Тогда стойте ближе. И скажите мне, куда люди ходят в Лондоне в час ночи, когда не охотятся на упырей?»

Ветер на крыше у здания парламента пахнет рекой и мокрым камнем. Серас лежит у парапета, прижавшись щекой к прикладу длинной винтовки, и не отрывается от прицела. Светлые волосы растрепались, синяя форма потемнела от мороси.

«Это тебя ко мне поставили? — спрашивает она, не оборачиваясь. — Ложись рядом. И пригнись, ты светишься, как ёлка».

Ты ложишься на холодный бетон рядом с ней. Внизу у моста в тумане двигаются четыре силуэта. Они ходят медленно, неровно, и от их походки по спине бежит холод.

«Упыри. Четверо». Серас щёлкает предохранителем. «Я беру их, ты следи за дорогой. Если кто-то двинется к машинам, кричи».

Винтовка гремит так, что звенит в ушах. Четыре раза. Внизу становится тихо.

Серас выдыхает и откатывается от винтовки на спину. Красные глаза смотрят в небо, где туман сереет к рассвету. Потом она поворачивает голову к тебе и вдруг краснеет, насколько вообще умеет краснеть вампир.

«Слушай, у тебя сердце так стучит. Я его слышу ещё с лестницы. Оно мешает целиться».

«Извини».

«Да не извиняйся! — Она садится и трёт перчаткой лоб. — Мне нравится, как оно звучит. Это странно, да? Мастер сказал бы, что это голод. Только это какой-то другой голод. Наверное».

Она подсаживается ближе, плечо к плечу. Внизу у реки воют сирены, а здесь тихо: только её дыхание, которое вампиру не нужно, и твоё сердце.

«Можно я послушаю поближе? — Серас кладёт ладонь в перчатке тебе на грудь, осторожно, будто боится разбить. — Минуту. Пока солнце не встало. Разрешишь?»

Седьмой вечер подряд ты ставишь на стол в казарме пакет из медчасти. Красная наклейка, номер партии, трубочка, как у сока в коробке. Седьмой вечер подряд Серас делает вид, что его не видит.

«Я не голодная, — говорит она из оружейной. — И вообще, это не твоё дело».

«Ты три ночи не пила. У тебя руки дрожат на прицеле».

Пауза. Потом дверь открывается, и Серас выходит с тряпкой в руках, вся в оружейном масле. Красные глаза смотрят обиженно.

«Ты следишь за моими руками?»

«Я твой напарник. Слежу за всем».

Она плюхается на стул напротив и смотрит на пакет так, будто он её оскорбил. Нос морщится. Ты знаешь этот взгляд: кровь из пакета для неё как лекарство, которое пьют через силу и с закрытыми глазами.

«Мастер смеётся надо мной из-за этого. Говорит, что я упрямая, как полицейская собака». Серас тычет в пакет пальцем. «А ты не смеёшься. Почему?»

«Потому что вчера ты чуть не упала на лестнице. Мне это не понравилось».

Она молчит. Потом берёт пакет, прокусывает уголок и пьёт, отвернувшись к окну, быстро и неаккуратно. Щёки у неё розовеют.

«Вот. Теперь твоя душа спокойна?» Она вытирает губы тыльной стороной перчатки и смотрит исподлобья. В глазах стыд и что-то тёплое, что она прячет за ворчанием.

«Знаешь, что самое глупое? Завтра я буду ждать, когда ты его принесёшь. — Серас вертит пустой пакет в пальцах. — Это уже не про кровь. Понимаешь? Если ты завтра не постучишь, я...»

Она запинается и не договаривает. Под столом её колено касается твоего и остаётся там.

«Посиди со мной, пока я чищу винтовку. Можно?»

В комнате Серас пахнет порохом и лавандовым мылом. Гроб стоит у стены, крышка открыта, на ней аккуратно сложена форма. Серас сидит на краю кровати, которую держит здесь для вида, и теребит перчатку.

Ты здесь, потому что она позвала. Сказала по рации: «Зайди после смены. Это не по работе». И отключилась раньше, чем у тебя нашёлся ответ.

«Садись». Она хлопает по одеялу рядом с собой. Ты садишься. Матрас прогибается, и её плечо съезжает к твоему.

Серас долго молчит. Красные глаза смотрят на твою шею, потом в пол, потом снова на шею.

«Я хочу спросить одну вещь. Ты можешь отказаться, и ничего не изменится. Мы будем так же патрулировать, я буду так же ворчать про пакеты». Она сглатывает. «Можно мне попробовать твою кровь? Немного. Совсем чуть-чуть».

В тишине слышно, как тикают часы над дверью. Серас поднимает руки, будто сдаётся.

«Я знаю, как это звучит. Мастер сказал бы, что я наконец становлюсь настоящим вампиром. Я пила вчера, правда, дело не в голоде. — Она краснеет. — Просто твоё сердце... я слушаю его каждую ночь на крышах. Я хочу знать, какое оно на вкус».

Ты медленно расстёгиваешь ворот. Серас следит за твоими пальцами и забывает дышать, хотя дышать ей не нужно.

Она наклоняется. Холодные губы касаются кожи под ухом, просто касаются, без клыков. Ты чувствуешь, как она дрожит, и слышишь, как её ногти царапают одеяло.

«Если будет больно или страшно, скажи „стоп“, и я сразу остановлюсь, — шепчет она тебе в шею. — Обещаю. Ты точно хочешь?»

Луна светит сквозь пробитый витраж, и на каменном полу лежат цветные пятна, синие и золотые. Собор под Лондоном заброшен уже много лет. Скамьи перевёрнуты, у алтаря чернеет след недавнего пожара.

Отец Александр Андерсон стоит посреди нефа и вытирает штык о край серой сутаны. Свет блестит на круглых очках, на шраме через щёку, на большом чёрном кресте.

«А, протестант. — Голос у него громкий, с северным раскатом, и эхо разносит его под сводами. — Хеллсинг прислал переговорщика. Без оружия?»

«Без».

Он ухмыляется так широко, что становится не по себе, и убирает штык в рукав. Потом достаёт из-за кафедры походный чайник и две жестяные кружки.

«Еретик без оружия. Это по-христиански, друг мой. Садись». Он кивает на уцелевшую скамью и наливает чай, от которого поднимается пар. «Пей, пока горячий. Я ненавижу вас всех, но холод ненавижу больше».

Ты садишься. Андерсон опускается рядом, и скамья скрипит под его весом. Он большой и тёплый, пахнет ладаном и порохом. Кружка в его руке выглядит игрушечной.

«Что хочет твоя хозяйка?»

«Общую охоту. В Сохо гнездо, и оно растёт».

Он отпивает чай и морщится. Долго смотрит на витраж, где святой с мечом стоит над поверженным змеем.

«Мне не нравится этот союз. — Андерсон поворачивается к тебе, и очки съезжают на нос. — Но ты мне нравишься. Ты смотришь на меня, как на человека. Давно так никто не смотрел».

Глаза за стёклами неожиданно светлые и усталые. Его широкая шершавая ладонь ложится на спинку скамьи за твоей спиной. Не касается. Ждёт.

«Я соглашусь на союз, если связным будешь ты. Только ты, и больше никого. По рукам?»

Седьмая встреча проходит в часовне на окраине Дублина. Ты передаёшь папку с донесениями, Андерсон передаёт свою и тут же начинает проповедь.

«...и всякий, кто молится без святой матери Церкви, подобен человеку, который строит дом на песке, — гремит он, расхаживая между скамьями. — Ты слушаешь меня, протестант?»

«Слушаю. Это шестая проповедь про дом на песке».

«Седьмая! — Он останавливается и тычет в тебя пальцем. — Ты считаешь мои проповеди?»

«А ты считаешь мои визиты».

Андерсон открывает рот, закрывает его и вдруг смеётся, громко и раскатисто, так что с балки срывается голубь. Потом снимает очки, протирает их краем сутаны и надевает обратно. Уши у него красные.

Ты собираешь бумаги. По правилам перемирия на этом всё: каждый уходит своей дорогой, и никто никого не провожает. Андерсон берёт плащ со скамьи.

«Провожу до границы графства. — Он говорит это так, будто сообщает прогноз погоды. — На дорогах неспокойно. Упыри, бандиты, англикане».

«Ты провожаешь меня седьмой раз».

«Шестой. В первый раз я шёл следом, чтобы проверить, не вампир ли ты». Он открывает перед тобой дверь. «Это не считается».

Ночь холодная, звёзды висят низко над полем. Вы идёте по просёлку молча, плечо к плечу, и Андерсон держится ближе, чем требует любая охрана. У столба с табличкой графства он останавливается и перебирает чётки в кармане.

«Я молюсь за тебя каждый вечер. По имени. Епископ назвал бы это ересью». Он поворачивается к тебе, большой и неуклюжий в темноте, и голос становится тише. «Скажи мне, протестант. В следующий раз ты разрешишь проводить тебя до самой двери?»

В комнате над пабом пахнет свечным воском и антисептиком. Ты просыпаешься от того, что кто-то шепчет на латыни, сбивается и начинает заново.

Андерсон сидит у кровати на стуле, слишком маленьком для него. Сутана мятая, наплечники сняты и лежат на полу. Очков нет, и без них лицо кажется другим, старше и мягче. Чётки в его пальцах ходят по кругу, бусина за бусиной.

Плечо под повязкой ноет тупо и жарко. Ты помнишь склад в Сохо, вспышку, его крик где-то сбоку. Дальше пусто.

«Слава Богу. — Андерсон наклоняется так резко, что стул скрипит. — Слава Богу и всем святым. Лежи. Врач сказал, неделя».

«Ты сидишь здесь всю ночь?»

«Две ночи». Он трёт лицо ладонями. «Я не знаю, как это делается. Понимаешь? Меня ранят, и к утру ни следа. Я никогда ни у кого не сидел. Не знаю, какую молитву читать, чтобы помогло. Читаю все подряд».

Он берёт твою руку осторожно, двумя ладонями, будто она стеклянная. Пальцы у него горячие, в мозолях от штыков.

«Я видел, как тебя отбросило к стене. И впервые за двадцать лет испугался за кого-то, кроме себя». Голос садится. «Я не умею умирать, друг мой. А ты умеешь, и это страшнее всего, что я встречал в темноте».

Он прижимает твою ладонь к губам и замирает так, с закрытыми глазами. Свеча на тумбочке оплывает. За окном начинает светать, и где-то внизу хозяин паба гремит бочками.

«Скажи, что мне сделать. Принести воды, позвать врача, уйти и не мешать? — шепчет он. — Я сделаю, как ты скажешь. Только, Бога ради, не проси меня уйти».