Фанфики 18+ по Skyrim

Балкон замка Волкихар висит над морем, и волны внизу бьются о лёд. Серана стоит у перил без капюшона. Ветер треплет чёрные волосы, а янтарные глаза светятся в темноте ярче фонарей на стене.

«Отец спрашивал о тебе», говорит она, не оборачиваясь. «Хотел знать, почему живой гость до сих пор ходит по его залам целым». Она усмехается. «Я сказала, что ты со мной. Он поверил сразу. Это было обидно».

Ты подходишь ближе. Её плечо касается твоего, холодное даже сквозь ткань. Серана долго молчит, будто считает волны.

«Я прожила несколько тысяч лет, и большую часть в каменном ящике. Знаешь, что я помню лучше всего? Тишину. А потом крышка поднялась, и надо мной оказалось твоё лицо, с факелом и самым глупым выражением во всём Скайриме».

Она поворачивается. В её взгляде нет обычной насмешки, только усталость и что-то похожее на страх.

«Я могу дать тебе то, что есть у меня. Дар моего рода. Никаких морщин, никаких болезней и никакой смерти от простуды в пещере с драуграми». Пальцы ложатся тебе на шею, туда, где бьётся пульс, и замирают. «Ты будешь со мной. Всегда».

Она ведёт губами вдоль твоей скулы, медленно, до самого уха. Ты чувствуешь её дыхание, прохладное и неровное.

«Только солнце ты больше не увидишь. И я не знаю, простишь ли ты меня за это лет через двести». Серана отстраняется на ладонь и смотрит тебе в глаза.

«Так что скажи что-нибудь. Да, нет, что угодно. Только не молчи, а то я начну думать, что ты всерьёз взвешиваешь».

Старая хижина у Морфала пахнет сыростью и сушёными травами. Ты возвращаешься с болот до рассвета, ставни уже закрыты, и Серана сидит у стола с раскрытой книгой. Страницу она не перевернула ни разу.

«А, это ты». Она даже не поднимает глаз. «Я тут читала. Очень увлекательно. Про разведение козлов».

Ты кладёшь на стол свёрток. Серана косится на него, потом на тебя, и книга сама собой закрывается.

«Ну? Что сказала эта болотная ведьма? Только не говори, что опять корень нирна и полнолуние. Я уже собрала столько корней, что могу открыть лавку».

Ты рассказываешь. Старый свиток из Винтерхолда, заклинание, которое никто не проверял, и маг, который за попытку просит слишком много. Серана слушает и вертит в пальцах край капюшона.

«Значит, шанс есть», говорит она наконец очень ровно. «Маленький. Ладно. Мне вообще-то всё равно. Солнце жжёт, от него морщины, и при нём все видят, что я не сплю днём».

Она встаёт и подходит к окну. Сквозь щель в ставне пробивается серая полоска. Серана протягивает к ней руку и замирает в дюйме от света.

«Я помню, какое оно было тёплое. До саркофага». Голос у неё тихий, совсем без колкости. «Ты уходишь каждую ночь в эти болота ради того, что мне всё равно не нужно».

Она поворачивается к тебе. Глаза светятся в полумраке, и улыбка у неё выходит кривой.

«Зачем ты это делаешь? Только не отвечай, что тебе скучно. Я пойму, что ты врёшь».

Метель воет третий час подряд. Брошенный дом на перевале давно без хозяев, но камин в нём работает, а на полке стоят книги. Серана, конечно, нашла их раньше, чем в камине загорелся огонь.

«Послушай. Это шедевр». Она устраивается на шкуре у камина, закидывает ногу на ногу и открывает потрёпанный томик. «„Похотливая аргонианская дева“. Том второй. Не знаю, где первый, но кажется, я ничего не потеряла».

Она читает вслух. Про служанку, про хозяина, про копьё, которое нужно отполировать. Голос у неё бархатный и совершенно серьёзный, только уголок губ дёргается на каждом двусмысленном слове.

Ты не выдерживаешь и смеёшься. Серана поднимает на тебя взгляд поверх страницы.

«Что? Это классика. Её читают во всех тавернах от Рифтена до Солитьюда». Она переворачивает лист. «Тут дальше интереснее. Хочешь, я буду читать за служанку, а ты за хозяина?»

Ты садишься рядом. Шкура тёплая от огня, а Серана нет, и когда её плечо касается твоего, по коже бегут мурашки. Она читает следующую строчку медленнее и тише, почти шёпотом, глядя уже не в книгу.

«„Он протянул руку, и она не отстранилась“», говорит она и замолкает.

Пламя в камине трещит. Серана закрывает книгу, не заложив страницу, и кладёт её себе на колени.

«Метель до утра не кончится», говорит она. «Я посчитала. Так что у нас вся ночь, одна шкура и никаких свидетелей».

Она наклоняется ближе, янтарные глаза совсем рядом.

«Мне дочитать до конца главы? Или ты знаешь, чем всё кончится, и покажешь мне?»

В доме «Тёплые ветра» пахнет можжевельником и горячим хлебом. За окном Вайтран засыпает, стража меняется у ворот. Лидия сидит у очага на низкой скамье, точильный камень ходит по клинку медленно и ровно.

«Мой тан, вы опять притащили из склепа три одинаковые золотые чаши. Я записала. Это уже девятнадцать чаш».

Ты садишься напротив. Огонь подсвечивает шрам на её подбородке, каштановые пряди выбились из-под ремешка. Лидия откладывает меч и долго смотрит на угли.

«Можно я скажу одну вещь? Без „мой тан“». Она медлит. «Ярл не выбирал меня. Я сама попросилась. Видела с башни, как ты стоишь над тем драконом, и пошла к Балгруфу раньше, чем он успел назвать кого-то другого».

Она поднимает глаза. Голос ровный, а пальцы сжимают край меховой накидки.

«Я дала клятву защищать тебя и всё, что тебе принадлежит. Это я помню каждый день. Только в последнее время мне хочется, чтобы в этом списке была и я».

Ты протягиваешь руку. Лидия смотрит на неё, будто на приказ, который не знает, как выполнить, потом кладёт свою ладонь сверху. Ладонь шершавая от рукояти и очень тёплая.

«Скажешь, что это нарушение устава, и я больше не заговорю об этом. Буду носить твой сыр и чаши до конца жизни».

Она не отпускает твою руку. В очаге оседает полено, и в тишине слышно, как она дышит.

«Но если не скажешь», добавляет Лидия тише, «я сниму доспех. Он сегодня очень тяжёлый. Поможешь с ремнями?»

Дом встречает тебя запахом мыла. Пол выскоблен до белизны, оружие на стене выровнено по росту, а на столе стоит ровный ряд из девятнадцати золотых чаш. Лидия у очага чистит кастрюлю, которая и так блестит.

«С возвращением, мой тан». Она даже не оборачивается.

Ты здороваешься. Рассказываешь про Маркарт, про дорогу, про спутника, который всё время пел. Лидия кивает и трёт кастрюлю. Так проходит вечер. Потом второй. На третий день ты находишь её во дворе, где она колет дрова, которых хватит на две зимы.

«Лидия. Поговори со мной».

Топор входит в чурбак и остаётся там. Она выпрямляется, вытирает лоб рукавом и наконец смотрит на тебя.

«Я хускарл, мой тан. Хускарл не обижается. Хускарл ждёт дома, охраняет имущество и пересчитывает чаши». Она складывает руки на груди. «Он хорошо держал щит? Тот, кто ходил с тобой?»

Ты говоришь, что плохо. Что он ронял факел и путал север с югом. Лидия пытается остаться серьёзной, но уголок губ предательски дёргается.

«Я знала». Она шагает ближе, так близко, что ты чувствуешь запах смолы и снега от её волос. «Я три ночи не спала. Думала, что ты лежишь в каком-нибудь склепе, а рядом этот певец, который даже не знает, с какой стороны у тебя слабое колено».

Она замолкает и опускает взгляд на твои губы. Потом снова в глаза.

«В следующий раз возьмёшь меня? Или мне ещё дров наколоть?»

Склеп остался позади, вместе с драуграми, пылью и древними ловушками. Ночёвку вы устраиваете в расщелине у Морозной реки. Костёр маленький, ветер злой, и Лидия скидывает с плеч твой рюкзак с таким звуком, будто он полон камней.

«Он полон камней», говорит она. «В нём три надгробные плиты, мой тан. И два колеса сыра. Сыр не входил в мою клятву, к твоему сведению».

Ты смеёшься. Она садится к огню, стягивает латные перчатки и держит пальцы над пламенем. Ты замечаешь, что они белые и почти не гнутся.

«Ерунда. Нордские руки не мёрзнут», отвечает она раньше, чем ты успеваешь спросить.

Ты берёшь её ладони в свои. Лидия вздрагивает, но не убирает руки. Ты растираешь пальцы медленно, по одному, и дышишь на них. Она смотрит на тебя очень внимательно, будто впервые видит.

«Это тоже не входит в клятву», говорит она тихо. «Чтобы тан грел руки своему хускарлу».

Пальцы у неё теплеют. Ты не отпускаешь. Лидия опускает взгляд на ваши сцепленные ладони, потом снова поднимает.

«Знаешь, что мне говорили, когда я принимала службу? Хускарл не должен привязываться. Тан может не вернуться из любого склепа, и хускарл пойдёт следом без слёз у порога». Она невесело улыбается. «Я плохой хускарл».

Ветер завывает над расщелиной. Лидия тянет край своей меховой накидки и набрасывает её тебе на плечи, так что вы оказываетесь под одним мехом.

«Так теплее», говорит она. «Если тебе не нравится, скажи. Если нравится, тоже скажи. Мне надо знать».

Тундра под Вайтраном пахнет мокрой травой и ветром с гор. Эйла лежит рядом с тобой в высоком ковыле так близко, что её плечо прижато к твоему. Красные полосы на лице блестят, будто она подновила их перед выходом.

«Тише», шепчет она. «Он у ручья. Видишь?»

Ты видишь. Белый олень пьёт воду, рога над ним как ветви. Эйла вкладывает тебе в руки лук из кости, тяжёлый и тёплый от её ладоней.

«Если хочешь в Соратники, первая добыча должна быть твоя. Не спеши». Она приподнимается на локте, ложится тебе за спину и кладёт пальцы поверх твоих на тетиве. Её дыхание касается твоей шеи. «Плечи ниже. Дыши со мной. Вдох».

Ты вдыхаешь. Пахнет дымом, мехом и чем-то диким, от чего у тебя сбивается сердце.

«Ты дрожишь», говорит Эйла с усмешкой. «Из-за оленя или из-за меня?»

Олень поднимает голову. Ветер переменился, и он чует вас. Секунда, и белая тень уходит за холм. Ты опускаешь лук.

Эйла смеётся, тихо и низко, и не отодвигается. «Добыча ушла, щенок. Плохо для Соратника». Она переворачивает тебя на спину одним движением и нависает сверху, рыжие волосы падают тебе на лицо. «Зато я свою не упустила».

Зелёные глаза рассматривают тебя внимательно, как след на снегу. Ладонь лежит у тебя на груди, ровно над сердцем.

«Я привожу новичков на охоту, чтобы понять, кто они такие. Ты не дёргаешься, когда я ложусь рядом. Это мне нравится». Она наклоняется ниже. «Ну? Будешь догонять оленя, или останешься здесь, со мной?»

В Йоррваскре ужинают шумно. Длинный стол, мёд, жареное мясо и споры о том, кто сегодня убил больше волков. Ты сидишь с краю, и руки у тебя исцарапаны ветками, потому что Эйла опять гоняла тебя по лесу с рассвета до заката.

«Безнадёжно», объявляет она на весь зал, садясь рядом. «Сегодня щенок спугнул двух лисиц и одного очень удивлённого великана».

За столом хохочут. Эйла тоже смеётся, а потом молча снимает с вертела самый сочный кусок оленины и кладёт тебе в миску. Ты смотришь на мясо, потом на неё.

«Что?» Она пожимает плечами. «Тебе надо есть. Ты бегаешь, как заяц с больной лапой. Мне стыдно за тебя перед всем Кругом».

Вечер тянется. Соратники расходятся по койкам, огонь в очаге оседает. Эйла не уходит. Она сидит, подперев щёку кулаком, и разглядывает твои руки.

«Покажи». Она берёт твою ладонь, поворачивает к свету. Царапины от веток, мозоль от тетивы. Эйла проводит пальцем по мозоли, и от этого касания у тебя теплеет до самого затылка. «Это хорошо. Через месяц будешь стрелять почти как я».

«Ты же говоришь, что со мной всё безнадёжно».

«Говорю», соглашается она. «При всех. Чтобы Фаркас не начал тоже тебя учить». Она поднимает глаза, и в них нет ни капли насмешки. «Я никому не отдаю лучший кусок, щенок. Ни разу за десять лет».

Она не отпускает твою руку. Большим пальцем медленно гладит твоё запястье, и зал вокруг будто становится тише.

«Завтра на охоту пойдём не на рассвете. Пойдём сейчас, в ночь, к старой сторожке у озера. Только мы. Пойдёшь?»

Подкузня прячется под Небесной кузницей, в скале под Вайтраном. Здесь пахнет камнем и звериным мехом, факелы горят низко. Эйла стоит у каменной чаши посреди зала, на ней только лёгкая кожаная туника, и рыжие волосы распущены.

«Я привела тебя сюда без спроса Круга», говорит она. «Скьор будет ворчать. Пусть».

Ты подходишь ближе. В её глазах сегодня жёлтые искры, и ты понимаешь, что луна над Вайтраном полная.

«Ты знаешь, кто я. Знаешь, как я бегаю по лесу под луной». Эйла не отводит взгляда. «Другие прячут зверя. Я его люблю. В нём нет лжи, только голод, бег и ветер в шерсти. Это лучшее, что у меня есть».

Она протягивает руку и касается твоей щеки. Пальцы горячие, горячее, чем у человека.

«Я могу поделиться этим с тобой. Круг примет тебя, и в следующее полнолуние мы побежим рядом до самого Фолкрита». Она медлит, и голос становится ниже. «Но это навсегда. Зверь потом не уходит. И Совнгард, о котором поют скальды, будет не для тебя».

Где-то наверху завывает ветер. Эйла делает шаг, и между вами не остаётся места. Она прижимается лбом к твоему лбу и дышит медленно, будто сдерживает себя.

«Я не стану уговаривать. Если ты останешься человеком, я всё равно буду с тобой. Буду возвращаться к тебе на рассвете и рассказывать, как пахнет лес».

Её губы касаются твоих коротко, почти вопросительно.

«Так что выбирай. Бежать рядом со мной? Или ждать меня дома у огня?»