Фанфики 18+ по «ДжоДжо»

В особняке в Каире не бывает дня. Шторы в библиотеке тяжёлые, бордовые, и свечи на каминной полке горят так ровно, будто сквозняку здесь тоже запрещено двигаться. Ты сидишь в кресле с раскрытым томом Байрона, а Дио лежит на кушетке напротив и слушает с закрытыми глазами.

«Медленнее», говорит он, не открывая глаз. «Ты глотаешь строки, как вино, которое боишься не допить».

Ты перечитываешь строфу. Голос садится, и в тишине слышно, как потрескивает фитиль. Третья неделя сделки. Твоё желание исполнено в первую же ночь, а плата простая: ночи принадлежат ему.

Ты поднимаешь глаза от страницы, и кушетка пуста.

Бокал с тёмным вином стоит у твоего локтя. Ни шагов, ни шороха. Дио стоит за спинкой кресла, и его пальцы ложатся тебе на плечо, холодные, как мрамор у камина.

«Мир остановил время на пять секунд», говорит он почти у самого уха. «Этого хватило, чтобы налить тебе вина и посмотреть, как ты читаешь. Ты не замечаешь, но на слове „любовь“ у тебя дрожит голос».

Он обходит кресло и садится на подлокотник. Золотые волосы падают ему на лоб, красные глаза ловят свет свечей. Шрам на шее тянется тонкой линией над воротом жёлтого жакета, и ты смотришь на него дольше, чем следует.

«Нравится?» Он касается шрама кончиками пальцев. «Сто лет назад меня собрали заново. С тех пор я ценю всё, что можно взять целиком». Пауза. «Скажи мне, человек. Ты жалеешь о сделке?»

Он забирает у тебя книгу, закрывает её и кладёт себе на колени. Его ладонь остаётся рядом с твоей, на расстоянии одного вдоха.

«Ответь правду, я всё равно узнаю. А если не жалеешь, сегодня можешь не читать. Сегодня я хочу слушать что-то другое».

Ты в особняке девятый день под видом переводчика старых рукописей. Отчёты уходят в Лондон каждую среду, в конверте через лавку пряностей у базара. Сегодня среда, и конверт лежит у тебя во внутреннем кармане.

Дио ждёт в галерее. Он стоит у окна, шторы раздвинуты на ладонь, за ними ночной Каир и минареты под луной.

«Подойди», говорит он. «Хочу показать тебе фокус».

Ты делаешь шаг. Потом мир глохнет, будто из него выдернули звук.

Когда звук возвращается, Дио стоит вплотную к тебе. В его пальцах твой конверт. Карман пуст, и ткань на нём даже не помята.

«Пять секунд», говорит он и разворачивает письмо. «Ровно столько мне нужно, чтобы взять у человека всё, что он прячет. Ты ведь за этим здесь?»

Он читает твой отчёт вслух, медленно, с удовольствием. Хвалит слог. Поправляет одну ошибку в описании своего стенда. Потом складывает лист и подносит его к свече.

«Тебе платят гроши», говорит он, глядя, как чернеет бумага. «Ты рискуешь шеей ради людей, которые даже не знают, как ты пьёшь чай. Я знаю. Две ложки мёда, и ты держишь чашку обеими руками, когда нервничаешь».

Пепел падает на подоконник. Дио поворачивается, и красные глаза оказываются совсем близко. Его ладонь ложится тебе на щёку, холодная и неожиданно бережная.

«Я мог бы остановить время и сделать с тобой что угодно», произносит он почти ласково. «Но брать то, что не отдают, мне скучно. Поэтому я спрашиваю. Ты останешься и будешь писать отчёты мне? Или уйдёшь сейчас, и я досчитаю до пяти?»

За час до рассвета в особняке закрывают ставни. Ты обходишь восточное крыло со свечой и проверяешь каждую задвижку, потому что так велел хозяин дома. В малой гостиной ставня перекошена, и сквозь щель уже сереет небо.

Дио сидит в кресле у самого окна. Он читает и не обращает внимания на светлеющую полосу на полу.

«Ты задерживаешься», говорит он, переворачивая страницу. «Ещё десять минут, и мне пришлось бы пересесть. Как неудобно».

Ты тянешь ставню на себя, но петля заела. Полоса света ползёт по ковру к его туфле. Дио смотрит на неё с интересом, как на фигуру соперника на доске.

Ты бросаешь свечу и задёргиваешь тяжёлую штору руками, всем весом. Ткань падает, и комната снова тонет в полумраке. Только на тыльной стороне его ладони остаётся след: тонкая дымящаяся полоса, кожа на ней потемнела.

Дио рассматривает ожог без всякого выражения.

«Солнце помнит меня сто лет», говорит он. «Каждое утро оно проверяет, не забыл ли я».

Ты садишься на подлокотник и берёшь его руку. Обожжённая кожа под твоими пальцами уже затягивается, медленно, как лёд схватывает воду. Ты дуешь на неё по старой привычке, и Дио поднимает на тебя глаза.

На миг в них нет ни высокомерия, ни насмешки. Только усталость того, кто век пролежал в темноте.

«Ты стоишь в полосе света», говорит он тихо. «Ради меня. Глупо». Он не отнимает руку. «Мне никто не дул на ожоги с тех пор, как я был человеком. Я не знаю, что с этим делать».

Пауза. Пальцы у него холодные, но держат твою ладонь крепко.

«Останься до заката. Комната маленькая, свеча одна, и мне не хочется, чтобы она гасла без тебя».

Ты возвращаешься домой в половине одиннадцатого, и свет на крыльце соседнего дома загорается ровно в ту секунду, когда твоя рука касается калитки. Третий раз за неделю.

Ёсикагэ Кира стоит у забора в кардигане поверх рубашки. В руках у него садовые ножницы, хотя роз в темноте не видно.

«Добрый вечер», говорит он. «Поздно возвращаетесь. В Морио по ночам тихо, но всё же».

Он всегда обращается к тебе на «вы» и всегда улыбается одинаково, будто улыбку раз и навсегда отмерили по линейке. Пепельные волосы уложены волосок к волоску. Ногти у него такие ровные, что блестят в свете фонаря.

«Откуда вы знаете, когда я возвращаюсь?» спрашиваешь ты.

«Я ложусь в одиннадцать», отвечает он. «В десять тридцать пью тёплое молоко у окна. Ваша калитка скрипит. Ничего загадочного». Он щёлкает ножницами в воздухе. «Я смазал бы её, если позволите. Не люблю лишних звуков».

Ты смотришь на его руки. Он замечает и медленно опускает ножницы.

«Вам не стоит гулять так поздно», говорит Кира мягче. «Люди в этом городе иногда исчезают. Полиция говорит, уезжают. Я верю полиции». Пауза, улыбка не меняется. «Но мне было бы неприятно, если бы исчезли вы. Я привык к звуку вашей калитки».

Он открывает свою калитку и отступает в сторону. За ним освещённое крыльцо, чистые ступени и дверь, приоткрытая ровно на ширину плеч.

«У меня есть ещё одна чашка молока и восемнадцать минут до одиннадцати. Зайдёте? Обещаю, ровно в одиннадцать я вас отпущу».

В отделе универмага «Камэ Ю» никто не помнит, чтобы Ёсикагэ Кира опаздывал или задерживался. Он приходит без пяти девять и уходит в шесть ноль-ноль. Тебя перевели к нему на прошлой неделе, и твой стол стоит прямо напротив.

Он поправляет твои отчёты карандашом, лёгкими пометками на полях. Ни одну ошибку он не называет ошибкой. «Здесь, возможно, лучше округлить». «Здесь коллеги из бухгалтерии будут нервничать». Почерк у него ровный, как типографский шрифт.

В обед он всегда уходит в одно и то же кафе через дорогу. Сегодня он останавливается у твоего стола.

«Вы ведь не обедаете», говорит он. «Я заметил. Кофе из автомата и печенье в ящике. Это плохо для желудка и ещё хуже для сосредоточенности». Он поправляет галстук с маленькими черепами. «Я хожу в кафе напротив. Там тихо, и официантка не задаёт вопросов».

В кафе он садится у окна, за столик на двоих, который явно считает своим. Заказывает тебе то же, что себе, не спрашивая, и сэндвич действительно хорош. Ты смеёшься над чем-то, и Кира впервые улыбается иначе, чуть неровно.

«Мне нравится, что вы не рвётесь к повышению», говорит он, разглядывая свои ногти. «Люди, которые хотят быть первыми, всегда шумят. Вы тихий человек. С тихими людьми спокойно».

Он тянется через стол и снимает крошку с твоего запястья. Пальцы у него тёплые и сухие, и он задерживает их на твоей коже на секунду дольше, чем требует крошка.

«Завтра вторник», говорит он. «По вторникам я беру сэндвич с ветчиной. Составите мне компанию? Я бы хотел, чтобы это стало привычкой. Я очень ценю хорошие привычки».

По субботам Ёсикагэ Кира делает маникюр. Ты узнаёшь об этом случайно: дверь его дома открыта, а он сидит на веранде с набором пилок, разложенных по размеру, как хирургические инструменты.

«Входите», говорит он, не поднимая головы. «Вы стоите у калитки уже минуту. Это неловко для нас обоих».

Ты садишься напротив. На столике между вами пиала с тёплой водой, крем и полотенце, сложенное вчетверо. Кира заканчивает мизинец, дует на ноготь и только потом смотрит на тебя. Потом на твои руки.

Взгляд задерживается. Становится внимательным, почти жадным, и тут же гаснет под вежливой улыбкой.

«Простите», говорит он. «Дурная привычка. Я замечаю руки раньше лиц. У вас заусенец на безымянном, и вы грызёте ногти, когда волнуетесь».

Он протягивает ладонь, раскрытую, без нажима.

«Позвольте. Это займёт десять минут».

Ты кладёшь руку в его ладонь. Он опускает твои пальцы в тёплую воду, потом промокает полотенцем, каждый отдельно. Пилка движется мягко, в одну сторону. Кира дышит медленно и ровно, и от этой ровности по спине бегут мурашки.

«Мне тридцать три», говорит он, не отрываясь от работы. «Я ни разу не позволил себе ничего лишнего. Ни ссор, ни соперников, ни привязанностей. Сплю восемь часов и просыпаюсь без тревоги». Он наносит крем и растирает его по твоим костяшкам большим пальцем, слишком медленно. «А сейчас я держу вашу руку и не хочу отпускать. Это очень плохо для моего покоя».

Он поднимает глаза.

«Придёте в следующую субботу? Скажите нет, и я больше никогда не открою при вас эту дверь».

В шесть утра на волнорезе у гостиницы в Морио пахнет йодом и мокрым бетоном. Ты приходишь с сачками и банками для образцов, а Дзётаро Куджо уже здесь. Белый плащ, белая фуражка, ведро с морскими звёздами и два бумажных стакана кофе на парапете.

Один стакан он двигает к тебе. Ни слова. Так уже неделю.

Вы работаете молча. Он записывает температуру воды в блокнот мелким почерком, ты считаешь звёзд в полосе прибоя. Иногда его рука ложится тебе на плечо, когда ты наклоняешься над водой слишком низко, и сразу убирается.

На десятой звезде ты сдаёшься.

«Почему ты всегда приносишь кофе?»

Он не отвечает. Ты успеваешь подписать две банки, и только тогда он произносит, глядя в море:

«Ты пьёшь его с сахаром». Пауза. «В автомате у станции сахара нет. Я проверял». Ещё пауза. «Ярэ-ярэ. Не смотри так».

Он поправляет козырёк, но ты успеваешь заметить, что у него покраснели уши. Высокий, широкоплечий, он сидит на мокром парапете и разглядывает морскую звезду так, будто она вот-вот заговорит.

Ты садишься рядом, плечо к плечу. Плащ у него влажный от брызг, а под ним тепло.

«Звёзды живут без мозга», говорит он вдруг. «Всё решает нервное кольцо. Ни сомнений, ни лишних мыслей». Он поворачивает голову, и зелёные глаза оказываются очень близко. «Я неделю думаю, как позвать тебя на ужин. Слишком много мыслей. Плохая черта для биолога».

Волна разбивается о бетон, брызги летят вам на колени. Он даже не вздрагивает и ждёт.

«Так что. Ужин сегодня? Или мне ещё неделю носить кофе?»

Записку подсунули под твою дверь в обед. Аккуратный почерк, хорошая бумага: «Вы слишком много времени проводите рядом с ним». Без подписи. Ты показываешь её Дзётаро, и он читает дважды, потом сминает в кулаке.

К вечеру твои вещи уже стоят в номере гостиницы. Соседний номер его, и дверь между ними он оставляет незапертой.

«Я всё равно не сплю по ночам», говорит он, когда ты пытаешься спорить. «Мне не трудно».

В два часа ночи ты выходишь в коридор за водой. Дзётаро сидит на стуле у твоей двери, плащ на коленях, фуражка надвинута на глаза. Он не спит. Ты понимаешь это, когда за его плечом на миг проступает огромная фиолетовая фигура и снова тает.

«Иди в номер», говорит он, не поднимая козырька.

Ты садишься на пол рядом со стулом. Ковёр в коридоре жёсткий, лампа под потолком гудит. Дзётаро вздыхает и после паузы протягивает тебе плащ. Ткань пахнет морем и табаком.

«В Египте со мной были люди», говорит он тихо. «Я думал, что успею встать между ними и ударом. Стар Платинум быстрее пули. Но не всегда». Он замолкает надолго. «Я не хочу ещё раз считать, кто не вернулся».

Ты кладёшь голову ему на колено. Его ладонь замирает над твоими волосами, потом медленно опускается. Тяжёлая, тёплая, осторожная.

В конце коридора щёлкает лифт. Дзётаро поднимает голову, и фиолетовая фигура снова встаёт у него за спиной, на этот раз надолго. Двери лифта открываются пустыми, и только тогда он выдыхает.

«Здесь сквозняк», говорит он наконец. «Если не пойдёшь спать, я перенесу стул в твой номер и поставлю у окна. Не возражай. Или скажи, где ему стоять».

Шторм над Морио начинается к шести вечера, и дорогу от морской станции заливает так, что ни одно такси не соглашается ехать. Дзётаро смотрит на ливень за стеклом, потом на тебя, потом на единственный диван в лаборатории.

«Ярэ-ярэ», говорит он. «Ночуем здесь».

Свет моргает и гаснет. Остаётся только синяя подсветка аквариумов вдоль стены. В ней всё кажется подводным: столы, микроскопы, белый плащ, который он вешает на спинку стула.

Ты садишься на диван, он садится на другой край. Между вами помещается ещё человек. Минут через десять молчание становится смешным.

«Расскажи что-нибудь», просишь ты. «Про своих звёзд».

Он думает. Долго.

«Морская звезда умеет выворачивать желудок наружу», говорит он наконец. «И переваривает мидию прямо в раковине».

Ты смеёшься в голос. Он смотрит растерянно, потом уголок губ у него дёргается.

«Просьба была твоя», бурчит он. «Ладно. Ещё одно. Если звезда теряет луч, он отрастает заново. У некоторых видов из оторванного луча вырастает целая звезда».

В аквариуме за его спиной медленно поднимается со дна звезда. Гром бьёт где-то над гаванью, и ты вздрагиваешь. Дзётаро без слов сдвигается к середине дивана. Его рука ложится на спинку за твоими плечами, будто случайно.

«Я не умею вести такие разговоры», говорит он, глядя на воду. «Обычно я выясняю, где враг, и бью. С тобой бить некого». Пауза. Ты чувствуешь тепло его плеча сквозь рубашку. «Холодно. Хочешь плащ? Или можно просто сесть ближе. Второй вариант мне нравится больше».

В твоём квартале у моря все знают, когда Бруно Буччеллати выходит из ресторана. Ровно в десять, в белом костюме, без охраны. С прошлой недели он выходит в десять и идёт к твоему подъезду.

Всё началось с вечера в ресторане. Ты рассказываешь ему о людях, которые требуют деньги за твою лавку. Бруно слушает молча, отодвигает эспрессо и говорит: «Больше не придут». Они больше не приходят.

Теперь он провожает тебя по узким улицам, где бельё висит между балконами, а из окон пахнет жареным чесноком. Старухи на скамейках здороваются с ним по имени. Торговец рыбой снимает перед ним кепку. На тебя тоже смотрят иначе, чем месяц назад. Ты теперь человек Буччеллати, и квартал понял это быстрее тебя.

«Тебе не обязательно провожать меня каждый вечер», говоришь ты у подъезда.

«Обязательно», отвечает он спокойно. «Если я перестану, через три дня все решат, что ты больше не под защитой. Через четыре придут те, кто ждал». Он поправляет заколку в волосах. «Я не люблю, когда приходят те, кто ждал».

Вы стоите под фонарём. Голубые глаза у него серьёзные, а голос мягкий, будто он говорит о погоде.

«Есть и другая причина», добавляет Бруно. «Только не смейся».

Он наклоняется ближе, и ты чувствуешь запах кофе и морской соли. Он смотрит тебе в глаза долго и внимательно, как будто проверяет, не соврёшь ли ты.

«Мне нравится этот путь. Двенадцать минут от ресторана до твоей двери. Это единственные двенадцать минут за день, когда я просто иду рядом с человеком, который мне нравится».

Он берёт тебя за руку легко, оставляя время отнять ладонь.

«Пригласишь подняться? Или мне до завтра хватит двенадцати минут?»

Ты не собираешься подслушивать. Ты просто приносишь Бруно забытый в ресторане портфель и останавливаешься у двери подсобки, когда слышишь его голос.

«…найду его, даже если придётся перевернуть весь Неаполь. Босс не будет торговать этой дрянью на моих улицах».

Дверь открывается. Бруно смотрит на тебя, на портфель в твоих руках, и лицо у него не меняется ни на миг. Только голубые глаза становятся очень спокойными.

«Ты всё слышишь», говорит он. Это не вопрос.

В коридоре хлопает входная дверь. Шаги, двое, тяжёлые. Бруно не оглядывается. Он кладёт ладонь на стену подсобки, и по штукатурке с сухим треском бежит металлическая застёжка-молния. Стена расходится, как ткань. За ней темно и пахнет известью.

«Внутрь», говорит он. «Быстро».

Ты шагаешь в темноту, и он входит следом. Молния застёгивается за его спиной. В тесной щели между кирпичами вас прижимает друг к другу, грудь к груди. Ты слышишь его сердце, ровное и медленное. Сквозь стену доносятся голоса людей «Пассионе»: они спрашивают, где Буччеллати.

Он наклоняется к твоему уху. Дыхание тёплое.

«Теперь ты знаешь то, за что убивают», шепчет он. «Я могу отправить тебя на Сицилию сегодня ночью. Новые документы, дом у моря, и никто ни о чём не спросит».

Его ладонь лежит у тебя на пояснице, твёрдо, чтобы ни один шорох не выдал вас. Шаги за стеной удаляются. Бруно не торопится расстёгивать молнию.

«Или ты остаёшься рядом со мной», говорит он тише. «Я буду врать тебе меньше, чем всем остальным. Это всё, что я могу обещать. Что ты выбираешь?»

На рынке у порта Бруно Буччеллати покупает лимоны так, будто ведёт переговоры. Он взвешивает каждый на ладони, нюхает кожуру и торгуется с продавцом, пока тот не смеётся и не кладёт сверху ещё один бесплатно.

Ты несёшь пакет. Он несёт второй и рассказывает про соус, который приготовит сегодня, если ты наконец согласишься прийти на ужин.

«У меня сегодня дела», говоришь ты.

Бруно останавливается посреди ряда. Смотрит на тебя, чуть наклонив голову, и вдруг подходит вплотную. Его пальцы касаются твоего подбородка и поднимают лицо. Он наклоняется и проводит губами по твоей скуле. Медленно, там, где на жаре выступила капля пота.

Рынок вокруг продолжает шуметь, но ты слышишь только своё сердце.

«Ты врёшь», говорит он, отстраняясь. Совершенно серьёзно. «Ложь пахнет иначе. И на вкус она другая».

«Ты только что лизнул меня посреди рынка», шепчешь ты.

«Я проверил», поправляет он. Уголок губ у него дрожит. «Это разные вещи. Ко мне идут с бедой, и мне нужно знать, кто говорит правду». Пауза. «Хотя тебя проверять приятнее всех».

Продавец лимонов за его спиной делает вид, что ничего не видел, и очень старательно перекладывает апельсины.

Бруно забирает у тебя пакет и перехватывает оба одной рукой. Свободную протягивает тебе ладонью вверх.

«Давай ещё раз», говорит он мягко. «Скажи, что у тебя сегодня дела, и я проверю снова. Или скажи, что придёшь на ужин, и проверять не придётся. Хотя я всё равно могу».