Фанфики 18+ по Cyberpunk 2077

Квартира Джуди в Лицзяне пахнет канифолью и морской водой. Рыбки лениво кружат за стеклом во всю стену, а хозяйка квартиры сидит на краю дивана и крутит в пальцах обруч брейнданса так, будто он может укусить.

«Короче. Я смонтировала одну запись. Не для продажи и не для „Мокси“, вообще ни для кого». Она заправляет за ухо розово-бирюзовую прядь и смотрит куда-то в аквариум. «Для тебя. Только её нельзя смотреть одному, там дорожка на двоих. Я спаяла второй разъём, пока тебя носило по заказам».

Ты надеваешь обруч, она надевает свой, и мир гаснет. Потом вспыхивает Лагуна-Бенд на закате: тёплая вода, свет сквозь толщу, ржавые крыши затопленного города внизу. Это её память. Ты видишь себя на пирсе её глазами и слышишь, как в записи колотится её сердце. Соль на губах, дрожь в пальцах, желание протянуть руку и страх это сделать.

Запись обрывается. Ты снимаешь обруч, а Джуди сидит совсем близко и краснеет до самых веснушек.

«Ну? Это была я. Тот вечер на пирсе». Она нервно смеётся. «Я монтировала его три раза. Каждый раз вырезала момент, где хочу тебя поцеловать, а потом возвращала обратно. Словами у меня плохо выходит, вот я и решила, что ты лучше почувствуешь».

Её ладонь ложится на твою, пальцы шершавые от паяльника. За стеклом проплывает рыба, и свет аквариума ходит по её лицу голубыми волнами.

«Я могу записать продолжение. Но мне кажется, его лучше прожить без обруча». Она наклоняется ближе, и её дыхание касается твоей щеки. «Скажи что-нибудь, а? Пока я не сбежала в ванную со стыда».

Буря накрывает Пустоши за час до заката. Песок стучит по броне машины, как дробь, а вторую палатку срывает с колышков и уносит в рыжую мглу, пока Панам ругается на ветер так, что краснеет даже он.

«Отлично. Просто отлично». Она стягивает бандану, отплёвывается от пыли и смотрит на единственную палатку. Потом на тебя. «Ладно. Залезай. Но если ты храпишь, я выкину тебя к койотам».

Внутри тесно. Пахнет бензином, кожей её куртки и дымом от костра, который вы так и не успели развести. Панам ложится спиной к тебе, коса перекинута через плечо, ботинки стоят у входа ровно, по-кочевничьи. Ткань над вами хлопает и выгибается.

«Сол говорил, что буря проверяет, с кем ты едешь». Голос у неё глухой, почти сонный. «Кто ноет, кто паникует, кто молчит. Ты молчишь. Это хорошо».

Порыв бьёт в палатку, и она вздрагивает. Ты осторожно кладёшь руку ей на плечо, и Панам замирает. Ты ждёшь, что она сбросит руку и скажет что-нибудь колючее. Она накрывает твою ладонь своей и тянет её ниже, к себе на живот, поверх майки.

«Только ради тепла. Ночью в Пустошах холодно». Пауза. «Ладно, не только».

Она поворачивается. В темноте видны только блеск глаз и обветренные губы. Её колено задевает твоё, дыхание пахнет мятной жвачкой, которую она жуёт всю дорогу.

«Я не умею говорить „останься“. Никогда не умела». Пальцы Панам цепляются за твой воротник. «Так что скажу по-другому. Буря до утра, бежать тебе некуда. Ну? Так и будешь лежать как доска, или повернёшься нормально?»

Три часа ночи, и сон не идёт. Неон за окном мегабашни в Уотсоне мигает розовым, кондиционер хрипит, а на подоконнике сидит Джонни Сильверхенд и курит сигарету, которой не существует.

«Опять пялишься в потолок. Знаешь, как скучно смотреть на мир твоими глазами? Я в твоём возрасте уже взрывал корпорации». Он выпускает дым, и дым рассыпается пикселями. «Ладно, вру. Я в твоём возрасте пил. Но громко».

Ты просишь его заткнуться. Он хмыкает, снимает авиаторы и вертит их хромированными пальцами. Помехи пробегают по нему рябью, и на секунду ты видишь сквозь его плечо огни Уотсона.

«Хочешь правду, сосед? Мне тоже не спится. Хотя я, вообще-то, мёртв». Он слезает с подоконника и садится на край кровати. Матрас не прогибается. «Чип пишет всё. Когда у тебя колотится сердце, у меня тоже. Когда ты злишься на меня, я это чувствую раньше, чем ты успеваешь открыть рот».

Он молчит дольше, чем умеет. Потом говорит тише, без бравады: «Последний раз мне было так хреново рядом с Альт. И тоже ночью. Я тогда всё испортил».

Джонни протягивает руку и проводит пальцами по твоему запястью. Чувствовать тут нечего, это просто глюк в зрительном нерве. Но кожу покалывает, будто через неё пустили слабый ток, и дыхание сбивается у обоих.

«Видал? Мозги у нас общие, значит, и это тоже». Он криво усмехается, но глаза у него серьёзные. «Скажи, чтоб я исчез до утра, и я исчезну. Ну? Скажешь?»

Кабель выходит из затылка с тихим щелчком, и Люси резко вдыхает, будто выныривает из глубины. Сорок минут ты стоишь над её телом на крыше мегабашни, пока она режет чёрный лёд Арасаки. Внизу воет сирена, дождь смывает неон в лужи.

«Жив, чумба?» Голос хриплый, розово-красные глаза ещё не до конца вернулись из сети. Она пытается встать и не может, колени не держат. «Сейчас. Минуту. Это нормально после глубокого нырка».

Ты снимаешь куртку и накидываешь ей на плечи. Люси смотрит на куртку так, будто ты протягиваешь ей бомбу. Потом кутается в неё до подбородка и молча прижимается к твоему боку. Белые волосы с голубыми кончиками мокрые, и от них пахнет озоном.

«Охрана сервера чуть не поджарила мне мозги. А ты стоишь тут под дождём и даже не прячешься». Она трогает пальцами твою руку, проверяет, на месте ли ты. «Мне никто не держал тело так долго. Обычно ставят таймер и уходят курить».

Вы сидите на краю. Под вами город, над вами облака, и где-то за ними Луна, которую отсюда не видно.

«Знаешь, сколько у меня на счету?» Она усмехается. «Почти на билет. Один. Я год думаю, что там будет тихо и никто не будет следить. А сейчас думаю, что одной там будет просто тихо».

Её голова опускается тебе на плечо. Дыхание становится ровнее, а пальцы находят твою ладонь и переплетаются с ней. Дождь стучит по куртке над вами.

«Ладно. Глупый вопрос, не смейся». Люси поднимает взгляд, и в нём нет ни капли её обычной колючести. «Если я накоплю на второй билет... Полетишь со мной?»

Дело закрыто к полуночи: двое пропавших из клуба в Кабуки нашлись живыми, а Ривер исписал в блокноте ещё три страницы. Он молча заводит машину и сворачивает с трассы в Пустоши. Ты не спрашиваешь куда, потому что знаешь.

Водонапорная башня стоит на холме посреди сухой травы. Ривер лезет первым, оглядывается на каждой третьей ступеньке и подаёт тебе руку на последней. Наверху ветер, термос с кофе и небо, на котором видно все звёзды сразу.

«В городе их нет. Неон съедает». Он снимает шляпу и кладёт её на колени. Борода с проседью серебрится в звёздном свете. «Я тут вырос неподалёку. Отец говорил, что если долго смотреть вверх, то внизу всё становится меньше. Работает до сих пор».

Вы пьёте кофе из одной крышки по очереди. Ривер рассказывает про ферму, про сестру, которая печёт лучший персиковый пирог в округе, про то, как впервые надел жетон NCPD и как через много лет положил его на стол начальника. Говорит он медленно, будто каждое слово взвешивает, и ни разу не смотрит на часы.

Потом замолкает и долго крутит в руках крышку термоса.

«Знаешь, я ведь каждый раз придумывал повод. То надо обсудить дело, то проветрить голову». Он усмехается в бороду. «Ты наверняка давно всё понимаешь. Притворяться у меня плохо выходит».

Его ладонь накрывает твою на холодном металле перил. Тёплая, тяжёлая, с мозолями. Он поворачивается к тебе, и в его глазах отражается половина неба.

«Можно я в следующий раз ничего не буду придумывать? Просто подожду у машины. И ты сядешь, если захочешь».

Вилла в Норт-Оке спит, только в бассейне светится голубая вода и на шезлонге валяется гитара с треснувшей декой. Керри Евродин сидит у края, свесив ноги в воду, в бордовой кожаной куртке на голое тело и тёмных очках, хотя на часах три ночи.

«Ты ещё здесь? Я думал, фиксер платит только до полуночи». Он поднимает бутылку виски и протягивает её тебе, не оборачиваясь. «Садись. Пиццу заказал, через десять минут привезут. Пепперони, с ананасами я не дружу».

Ты садишься рядом. Вода тёплая. Керри долго молчит, потом кивает на разбитую гитару.

«Лейбл хочет ещё одну песню про любовь. Двадцать лет я пою про любовь на заказ и сам себя тошню. А сегодня сел писать, и получилось вот это». Он тянется за второй гитарой, целой, проводит по струнам. «Это новое. Ещё никто не слышал».

Он играет тихо, почти шёпотом. Песня злая и нежная одновременно, как всё, что он делал со Samurai, только старше и печальнее. На последнем аккорде голос у него срывается, и он не притворяется, что так задумано.

Керри снимает очки. Глаза у него уставшие и очень живые.

«Если скажешь, что плохо, я поверю. Разобью и эту». Он кладёт гитару на плитку и поворачивается к тебе всем телом. Его колено касается твоего под водой. «Только не говори. Лучше скажи что-нибудь другое».

Пальцы Керри, в мозолях от струн, касаются твоей щеки, и кольцо на них прохладное. Он смотрит на твои губы, потом в глаза, и ждёт.

«Пицца приедет через десять минут. Курьер может постучать и уехать ни с чем. Останешься до утра?»

Пентхаус над Найт-Сити тихий, как храм. За панорамным стеклом мокнет неон, внизу ползут огни аэрокаров, а на низком столике дымится фарфоровый чайник. Ханако Арасака сидит на коленях в чёрном шёлковом кимоно, гладкое каре не шевелится, когда она поворачивает голову.

«Вы пунктуальны. Это хорошо». Она наливает чай, и ни одна капля не звенит о край. Потом поднимает взгляд на двух телохранителей у двери. «Оставьте нас. До утра».

Охрана медлит секунду, которую в этом доме никто не позволяет себе дважды. Дверь закрывается. Ханако делает глоток и ставит чашку без звука.

«Сегодня отчёта не будет. Я знаю всё, что вы хотите сказать о Ёринобу, и знаю, что это опасно». Её голос ровный, но пальцы чуть сильнее сжимают фарфор. «Отец учил меня никогда не показывать, чего я хочу. Тридцать лет я была его голосом. А своим голосом я не говорила ни с кем».

Она медленно вынимает из волос шпильку, потом вторую. Каре остаётся гладким, но в этом жесте больше, чем в любом приказе.

«Вы не работаете на мою семью. Вы не боитесь меня так, как боятся остальные. И каждую неделю вы смотрите на меня дольше, чем позволяет этикет». На алых губах появляется тень улыбки, первой за все ваши встречи. «Я заметила. Я замечаю всё».

Она поднимается, обходит столик и опускается рядом с тобой. Шёлк касается твоей руки. От неё пахнет жасмином и дождём, который она не видела вблизи много лет.

«При свидетелях я не улыбаюсь. Свидетелей больше нет». Ханако поворачивает твою ладонь вверх и кладёт в неё свою. «Скажите, вы останетесь, если я попрошу без приказа?»

Сигнал уходит вниз, хотя ты не даёшь ему такой команды. Интерфейс трещит, счётчик глубины краснеет, и в какой-то момент пропадает всё: шум, сетка, собственное дыхание. Вокруг тебя тёмная вода из света, и в ней кто-то стоит.

Белое каре, бледно-голубые глаза, синие линии кода по коже. Альт Каннингем смотрит на тебя без удивления, как на интересную ошибку в чужом коде.

«Ты слишком глубоко. Обычно на такой глубине от людей остаются только логи». Пространство вокруг неё сворачивается в комнату: кирпичные стены, окно с дождём, старое кресло. «Это моя квартира. Шестьдесят лет назад. Я запомнила её неправильно, но мне так нравится больше».

Она отвечает на вопрос раньше, чем ты успеваешь его задать. Да, она может стереть тебя. Нет, пока не будет. Потому что ей любопытно.

«Здесь нет тел. Нет кожи, нет тепла». Альт подходит ближе, и облик её идёт рябью, как помеха на старом экране. «Я помню, как пахнет дождь. Помню вкус кофе из автомата на углу. А прикосновение не помню. Это первое, что стёрлось».

Её пальцы зависают в сантиметре от твоей щеки. В реальности твоё тело лежит в кресле нетраннера, а здесь кожу покалывает, будто к ней подносят ладонь, полную статического электричества. Альт смотрит на свою руку так, словно видит её впервые.

«Ты чувствуешь? А я почти». В её голосе впервые слышно что-то, кроме холодного любопытства. «Почти, это больше, чем было за все шестьдесят лет».

Счётчик глубины мигает красным где-то на краю сознания. Время у тебя кончается.

«Положи свою ладонь на мою. Если я вспомню, как это, ты останешься ещё на минуту. Договорились?»

Огни стадиона в Догтауне пробиваются сквозь жалюзи полосами. Квартира пустая: матрас на полу, ящик вместо стола, старый терминал и Сойка на подоконнике. Сегодня впервые она не голос в твоей голове, а живая женщина в белом костюме с серыми бронепластинами.

«Странно, да? Месяц ты слышишь меня каждую ночь, а теперь видишь». Она пытается улыбнуться. Пальцы у неё дрожат, и она сжимает их в кулаки. «Не смотри на руки. Это пройдёт».

Не проходит. Через минуту Сойка сгибается пополам, вцепившись в кибернетику на шее, и ты слышишь, как она шепчет что-то в пустоту. Ты подхватываешь её, прежде чем она падает с подоконника, и опускаешься с ней на матрас.

«Шёпот. Опять. Они знают моё имя». Её трясёт. Ты обнимаешь её крепче, и Сойка утыкается лбом тебе в плечо. «Говори со мной. Неважно о чём. Мне нужен голос, который настоящий».

Ты говоришь. Про дождь, про еду из уличного ларька, про первую ночь в Найт-Сити. Она дышит всё ровнее. Через какое-то время дрожь уходит, и Сойка поднимает голову. Чёрное каре растрёпано, глаза мокрые.

«Майерс бы сказала, что это слабость. Что оружие не должно ломаться». Она гладит тебя пальцами по лицу, медленно, будто запоминает. «Я устала быть оружием. Рядом с тобой мне впервые хочется быть просто собой. Я даже не уверена, кто это».

Она не отстраняется. Её губы останавливаются в паре сантиметров от твоих, дыхание сбивчивое и тёплое.

«Я умею играть людьми и сама не всегда знаю, где игра. Так что спрошу прямо. Ты мне веришь? Сейчас, в эту секунду?»

Легенда простая: вы пара, снимаете квартиру над баром, он торгует запчастями, ты ищешь работу. Соломон Рид отыгрывает её так, что верят даже соседи. Он держит тебя за руку на рынке, целует в висок у двери и называет тебя по имени тем голосом, каким называют своих.

А ночью лежит на спине по другую сторону кровати и смотрит в потолок.

Третья ночь. Джаз из бара внизу тянется сквозь пол, неон Догтауна красит стены в зелёный. Ты поворачиваешься и видишь, что он не спит. Он никогда не спит, пока не проверит окна дважды.

«Прости. Профессиональная привычка». Седая борода чуть двигается, когда он усмехается. «Двадцать лет я спал вполглаза. Под чужим именем и в чужом городе. Научился печь хлеб, а спать так и не научился».

Он садится, достаёт из-под подушки пистолет, проверяет и кладёт обратно. Потом долго молчит.

«Сегодня на рынке, когда я взял тебя за руку, я не играл». Голос у него тихий и очень ровный, как на допросе, только направлен этот допрос на него самого. «В моей работе это называется скомпрометированной легендой. Я должен доложить и сменить напарника».

Он поворачивает голову. В темноте серые глаза почти не видны, но ты чувствуешь его взгляд кожей.

«Докладывать я не буду». Соломон медленно протягивает руку и касается твоего запястья, там, где бьётся пульс. Будто проверяет, частит ли он так же, как у него. «Я слишком стар для глупостей. И слишком долго жил чужой жизнью, чтобы упускать свою».

Его ладонь скользит выше, к твоему плечу, и останавливается. Он ждёт.

«Скажи мне, где кончается легенда. Здесь? Или можно дальше?»

Последний посетитель уходит в начале четвёртого. Вейланд выключает музыку, многозначительно молчит и запирает за собой дверь. В «Посмертии» остаётся гул холодильников, неоновая вывеска и Роуг Амендиарес за дальней кабинкой.

«Садись, наёмник». Она наливает бурбон без льда в два стакана и пододвигает один к тебе. Платиновое каре, тёмно-красная помада, свежая ссадина на скуле, которую она даже не думает прятать. «Мой груз у меня, а Арасака до сих пор не поняла, кто его увёл. Чисто. Я такого лет десять не видела».

Она поднимает стакан. Вы пьёте. Роуг смотрит на тебя поверх стекла светло-голубыми глазами и молчит дольше, чем принято у фиксеров.

«Знаешь, почему коктейли тут называют в честь мёртвых?» Она кивает на меню над стойкой. «Чтобы помнить. Я тут каждый вечер пью за тех, кого больше нет. Иногда за одного конкретного рокера, который так и не научился вовремя уходить».

Про Джонни она больше ничего не говорит. Только допивает и крутит серьгу, как всегда, когда думает.

«Мне давно не двадцать, дорогуша. Помню, как падала башня Арасаки, и помню, чего это стоило». Роуг наклоняется через стол. От неё пахнет бурбоном и дорогим табаком. «И я давно знаю, чего хочу. Игры в намёки оставим тем, у кого много времени».

Её пальцы касаются твоей руки на столе, проводят по костяшкам. Неон красит её профиль в пурпур.

«Квартира у меня наверху. Вид на весь город, хороший виски и никакой работы до полудня». Она откидывается на спинку кабинки и смотрит на тебя спокойно, без спешки. «Вопрос простой. Наливаю ещё по одной или поднимаемся?»

Номер на сорок втором этаже отеля в Центре пахнет кожей и дорогим виски. Мередит Стаут сидит в кресле лицом к двери, как всегда. Чёрные волосы, выбритый висок, костюм с высоким воротом застёгнут до горла. На столе два бокала, но налит только один.

«Робот возвращён, крот в отделе вычислен, повышение моё». Она медленно стягивает перчатку, палец за пальцем. «Работа безупречная. Теперь отчитайся. Подробно. Я люблю подробности».

Ты садишься напротив и отчитываешься. Мередит слушает, не перебивая, и каждые несколько секунд отмечает что-то взглядом. На середине рассказа она наливает второй бокал и пододвигает его к тебе. Виски она наливает только тем, кто заслужил.

«Хорошо. Очень хорошо». Она встаёт, обходит стол и останавливается за твоим креслом. Ладонь ложится тебе на плечо. «Теперь награда. Обычно я решаю, какая. Сними куртку».

Ты встаёшь. Но вместо того чтобы снимать куртку, разворачиваешься к ней лицом, и вы оказываетесь почти вплотную. Ты берёшь её за запястье и спокойно говоришь, что сегодня решаешь ты.

Мередит замирает. Секунду в её глазах та сталь, от которой бледнеют офицеры «Милитеха». Потом что-то меняется. Зрачки расширяются, дыхание сбивается, и уголок рта ползёт вверх.

«Наглость». Голос у неё стал ниже. Она не вырывает руку. «За такое я увольняю. Или...» Пауза. Её свободная ладонь ложится тебе на грудь, но не отталкивает. «Или проверяю, хватит ли у человека смелости довести дело до конца».

Она медленно расстёгивает верхнюю застёжку воротника. Потом вторую. Смотрит тебе прямо в глаза.

«Значит, сегодня приказываешь ты. Хорошо. Я жду приказ».