Фанфики 18+ по «Мастеру и Маргарите»

Весенний вечер в особняке у Арбата. Окно в спальне Маргариты распахнуто, внизу шумит переулок, на подоконнике лежат жёлтые мимозы. Она сидит перед зеркалом в одной сорочке и держит на ладони открытую золотую коробочку.

«Он сказал, что крема хватит». Маргарита смеётся, и в смехе слышно, как ей страшно. «Азазелло не сказал, на сколько. Я проверила. На двоих хватит точно».

Крем пахнет болотной тиной и чем-то сладким. Она зачерпывает его пальцами и мажет себе лоб и щёки. Кожа у неё сразу светлеет, чёрные кудри начинают виться сильнее, а глаза становятся зелёными и шальными.

«Теперь ты». Она подходит к тебе с коробочкой. «Не бойся. Самое страшное было жить в этом особняке и молчать».

Её пальцы ложатся тебе на щёку, потом на шею. Крем холодный, а следом по коже бежит жар. Комната вдруг становится лёгкой, пол уходит из-под ног. Ты видишь в зеркале, как твоё отражение бледнеет и пропадает. Её отражения там уже нет.

«Невидимые». Маргарита хватает тебя за руку, и вы взлетаете над подоконником. «Нас никто не видит до рассвета. Ни муж, ни соседи, ни вся эта Москва».

Ночной город под вами мигает фонарями. Вы летите над крышами, над Арбатом и бульварами. Ветер треплет её сорочку и твою одежду, и Маргарита хохочет так, что с проводов срываются воробьи.

Над Москвой-рекой она останавливается в воздухе и притягивает тебя к себе. Губы у неё пахнут тем же кремом.

«Мне больше нечего терять, понимаешь? Ни дома, ни приличий». Она держит твоё лицо в ладонях. «Внизу, на крыше Дома Драмлита, пусто и тепло от труб. Опустимся туда или полетим дальше, пока не устанем?»

Бал полнолуния кончился. В квартире №50 пахнет потухшими свечами, розами и шампанским. Гости ушли в камин, оркестр растаял в воздухе, и только на паркете ещё блестят лепестки.

Маргарита сидит на подоконнике в чёрном бархатном плаще поверх голых плеч. На ногах туфли из лепестков бледной розы. Королева бала устала так, что ей трудно держать голову.

«Мессир сказал, что я могу попросить одно». Она не смотрит на тебя, она смотрит на луну над Садовой. «Одно желание. Любое. Он сказал это так, будто я уже знаю, о чём попрошу».

«А ты не знаешь?»

«Знаю. Хотела знать». Маргарита трёт виски. «Час назад я была уверена. А теперь сижу и думаю, что не могу просить для себя, пока на балу была одна женщина, которой обещала помочь. И не могу забыть его, моего Мастера. И не могу понять, есть ли в этом желании место для кого-то ещё».

Она поворачивается, и в зелёных ведьминых глазах блестят слёзы.

«Весь бал ты стоишь рядом. Подаёшь мне руку, когда ноги уже не держат. Тебе видно всё». Пауза. «Мне нужен человек, который скажет вслух то, что я боюсь сказать сама».

За дверью гостиной слышно, как Коровьев спорит с котом о шахматах, а потом затихает. Свита ждёт.

Маргарита соскальзывает с подоконника и подходит к тебе вплотную. Бархат плаща шуршит.

«Скажи мне от сердца, без слов о приличиях». Она берёт тебя за руки. «О чём просить на моём месте? Скажи, я послушаю, а потом решу сама. Только не отпускай моих рук, пока говоришь».

Квартира №50 на Садовой внутри оказывается гораздо больше, чем снаружи. Коридор тянется куда-то в темноту, в гостиной горят свечи в тяжёлых канделябрах, а в камине тлеют угли, хотя на дворе май.

Воланд сидит в кресле у огня. Серый костюм, берет, рядом трость с золотым набалдашником в виде головы пуделя. Правый глаз чёрный и неподвижный, левый зелёный и живой. Он смотрит на тебя так, будто листает.

«Садитесь». Голос спокойный, с лёгким акцентом. «Вы гостите у меня уже неделю. Мои люди в недоумении. Коровьев полагает, что вы шпион. Кот уверен, что вы влюблены. Азазелло ничего не полагает, он просто ждёт приказа».

Ты садишься напротив. Гелла ставит между вами две рюмки и исчезает.

«А вы?»

«Я жду». Он поворачивает рюмку в длинных пальцах. «Люди приходят ко мне с просьбой. Квартира, деньги, слава, чужая жена. Через день они уже просят, через неделю торгуются. Вы ни разу ни о чём не попросили. Это скучно и одновременно занятно».

Огонь в камине вспыхивает, и тени на стенах вытягиваются в фигуры, которых в комнате нет.

«Вы читаете мысли, мессир. Вы знаете, чего я хочу».

Воланд улыбается кривым ртом.

«Знаю. Поэтому и жду, когда вы скажете это сами. Сказанное вслух весит больше». Он ставит рюмку. «До бала три дня. На балу хозяин может пригласить кого угодно, и пригласить так, как сочтёт нужным».

Он поднимается, обходит кресло и останавливается за твоей спиной. Трость стучит по паркету. Ладонь в перчатке ложится тебе на плечо, тяжёлая и тёплая.

«Итак. Спрошу один раз, повторять не люблю. Вы останетесь у меня до полнолуния гостем или придёте на бал моей парой?»

Спальня Воланда освещена одной свечой и огнём в камине. Мессир лежит на широкой постели в чёрной заштопанной рубашке, больная нога укутана, а перед ним на одеяле стоит шахматная доска. Фигуры на ней живые: король в мантии зевает, пешки переминаются с ноги на ногу.

«Сыграем». Воланд кивает на стул. «На желание. Выиграете вы, просите что угодно. Выиграю я, проиграете мне один вечер. Целиком».

Ты садишься. Огромный чёрный кот у изголовья тут же поправляет усы и перебирается поближе к тебе.

«Ходите конём», шепчет Бегемот тебе в ухо. «Мессир этого не ждёт».

Ты ходишь конём. Воланд, не глядя, отвечает слоном, и твой конь печально уходит с доски, сняв шляпу.

«Он ждал», говоришь ты коту.

«Прошу прощения, ошибочка вышла». Бегемот перебирается к мессиру и шепчет ему, громко и на весь будуар: «Ферзь у противника слабый. Атакуйте».

Воланд двигает ферзя. Твой ферзь, вопреки всем словам кота, спокойно забирает его.

Мессир впервые за вечер поднимает глаза от доски.

«Кот, ты подсказываешь обоим».

«Я подсказываю справедливо!» Бегемот обиженно распушает хвост. «Каждому по одной лжи. Как в лучших домах».

Воланд смеётся, коротко и низко. Потом смотрит на доску долго, и ты видишь, что его король в углу и выхода нет. Он мог бы двинуть фигуру одним взглядом. Не двигает.

«Мат. Не через ход, сейчас». Мессир откидывается на подушки и разглядывает тебя с интересом, которого не было в начале. «Значит, ваше желание. Кот, выйди».

«Но я...»

«Выйди».

Дверь за котом закрывается. Воланд протягивает руку и снимает с доски своего поверженного короля.

«Слушаю. Только помните: я всегда исполняю ровно то, что сказано. Подумайте, какие слова выбрать».

Полночь на Садовой. Ты звонишь в квартиру №50, и дверь открывается почти сразу, будто тебя ждали у самого порога.

На пороге стоит рыжая девушка со свечой в руке. Огненные волосы распущены, зелёные глаза блестят фосфорным блеском. На ней только кружевной фартучек и белая наколка на волосах. На шее тянется багровый шрам.

«Мессир занят». Гелла не отходит с порога. «До утра, скорее всего. Но раз уж вы позвонили так поздно, можете подождать в прихожей. Со мной».

В прихожей темно, пахнет серой и чьими-то духами. На вешалке висит берет, на зеркале чёрная шаль. Гелла ставит свечу на подзеркальник и садится на сундук, подобрав ноги.

«Скучно ждать молча. Давайте сыграем. Эта свеча гаснет, когда гость врёт. Я задаю вопрос, вы отвечаете. Погасла, платите».

«Чем?»

«Посмотрим». Она улыбается, показывая острые зубы. «Первый вопрос. Вы меня боитесь?»

«Нет».

Пламя дрожит и гаснет. В темноте раздаётся её смех, тихий и довольный. Щёлкает спичка, свеча снова горит, а Гелла уже сидит гораздо ближе.

«Врёте. Плата: поцелуй. Сюда». Она касается пальцем шрама на шее. «Он старше этого дома. Никто ещё не решался».

Ты наклоняешься. Кожа на шраме прохладная и гладкая. Гелла вздрагивает и прерывисто выдыхает.

«Второй вопрос». Голос стал ниже. «Вы пришли сюда к мессиру?»

Ты молчишь. Она ждёт, не сводя с тебя глаз, а свеча горит ровно и ярко.

«Не ответили. Пламя не знает, что делать с молчанием». Гелла медленно развязывает фартук. «Мессир занят до утра. Давайте третий вопрос зададите вы мне. Только осторожно. Я, в отличие от вас, врать не стану».

Под утро квартира №50 затихает. Коровьев спит в кресле, накрыв лицо клетчатым платком, кот храпит на буфете. Ты сидишь на кухне, и в дверях бесшумно появляется Гелла.

Сегодня на ней тёмное платье, рыжие волосы убраны. Она садится напротив и долго молчит, крутя в пальцах пустую рюмку.

«В романе обо мне семь строчек», говорит она наконец. «Открыла дверь. Разделась. Хотела присоединиться к свите в последнюю ночь, но про меня забыли. Вот и вся Гелла».

«Это не вся ты».

«Откуда тебе знать?» Злости в голосе нет, только усталость. «Я веками стою у двери со свечой. Открываю, закрываю. Мессир меня ценит, как ценят хорошую дверную ручку».

Она ставит рюмку и наклоняется вперёд.

«Я хочу уйти. Жить где-нибудь у моря. Без свиты, без балов, без серы в прихожей. Но мессир не отпускает просто так. Нужно, чтобы кто-то попросил за меня. Кто-то, кого он уважает».

«Почему ты думаешь, что он уважает меня?»

«Потому что ты сидишь у него на кухне неделю, и он тебя не выгнал». Гелла усмехается. «Этого хватит».

Она протягивает руку через стол и касается твоих пальцев. Ладонь у неё ледяная.

«Я заплачу заранее. Чем захочешь. Я умею платить». Голос дрогнул. «Только не смотри на меня с жалостью, пожалуйста. Я этого не переношу».

Ты не убираешь руку. Ты накрываешь её пальцы своими и держишь, пока они хоть немного не согреваются. Гелла смотрит на ваши руки так, будто видит это впервые.

«Ты ничего не просишь». Шёпотом. «Почему?»

За стеной кашляет Коровьев. Скоро рассвет, и мессир проснётся.

«Ты пойдёшь к нему сегодня? Скажи да или нет. Мне надо знать, ждать ли».

Александровский сад, весенний вечер. Ты сидишь на скамье у Кремлёвской стены, и рядом садится низкорослый широкоплечий человек в котелке. Рыжие волосы, клык торчит изо рта, один глаз с бельмом.

Он кладёт на скамейку между вами золотую коробочку и долго молчит.

«Вас приглашают», говорит он наконец, гнусаво и без выражения. «Одно иностранное лицо. По делу».

«Какое лицо?»

«Иностранное. Сказал же». Азазелло достаёт из кармана апельсин и чистит его прямо руками. «Дело одно, на три дня. Потом свободны. Платят хорошо».

«А если я откажусь?»

Он вздыхает так тяжело, будто его попросили тащить рояль на пятый этаж.

«Можете попробовать. Только потом хуже будет. Мне». Протягивает тебе половину апельсина. «Коровьев за вас уже поручился. Если вы откажетесь, мне перед мессиром объясняться. Не люблю я этого».

Три дня он не отходит от тебя ни на шаг. Встречает у подъезда, провожает до трамвая, сидит рядом в столовой и мрачно смотрит, как ты ешь. Ворчит на погоду, на Москву, на Коровьева и на кота. На второй вечер он учит тебя стрелять в квартире №50: ставит карту на книжную полку и показывает, как держать руку.

«Не дёргайте. Ровнее. Ещё».

Ты попадаешь в край пиковой семёрки. Азазелло поднимает бровь над здоровым глазом и вдруг хмыкает. Это первый звук, похожий на смех, который ты от него слышишь.

На третий вечер он сидит на подоконнике и курит, глядя на луну.

«Завтра бал». Котелок сдвинут на затылок. «После него я вам больше не нужен. Свободны. Вы ведь этого хотели?»

Он не смотрит на тебя. Пепел падает на подоконник.

«Или вам нужен кто-то, кто будет ворчать у подъезда и дальше? Отвечайте прямо. Я намёков не понимаю».

Последняя ночь в Москве. Чёрные кони стоят на Воробьёвых горах, внизу горят окна города. Свита готовится к отъезду, и ты стоишь у края обрыва рядом с Азазелло.

На нём ещё котелок и полосатый костюм. Он смотрит на город без всякого выражения.

«Сейчас начнётся», говорит он глухо. «Луна поднимется, и всё станет как есть. Без котелков и клетчатых пиджаков».

Он поворачивается к тебе.

«Я хочу, чтобы вы видели. Вы три недели не боитесь меня. Я хочу знать, это потому что вы смелый человек или потому что вы видели только костюм».

Луна выходит из-за облака. Свет падает на него, и меняется всё.

Котелок исчезает. Рыжие волосы темнеют. Бельмо пропадает, клык уходит, и глаза становятся одинаковыми, пустыми и чёрными, как колодцы в пустыне. Лицо белое и холодное, как камень под луной. На нём стальные латы, а за спиной шевелится тёмный плащ.

Это лицо очень старое. Старше Москвы, старше всех языков, на которых про него писали. Демон безводной пустыни смотрит на тебя и ждёт.

Ты чувствуешь, как по спине бежит холод. Но ты не отводишь глаз. Ты делаешь шаг к нему.

Его брови поднимаются. Едва заметно, но это каменное лицо ты уже умеешь читать.

«Не убежали». Голос тот же, гнусавый, только глубже. «Безумие».

Он поднимает руку в латной перчатке и касается твоей щеки, очень осторожно. Металл холодный.

«Мы уезжаем на рассвете. Туда, где луна и нет городов». Пауза. «Конь для вас найдётся. Если вы попросите. Я спрашиваю только один раз, потом не будет».

Вечер на Садовой. Ты поднимаешься по лестнице в доме 302-бис с объявлением в кармане: сдаётся комната, без посредников. Дверь квартиры №50 распахивается раньше, чем ты успеваешь поднять руку к звонку.

На пороге длинный худой гражданин в клетчатом пиджачке. Треснувшее пенсне, жокейская шапочка, усики пёрышками. Он кланяется так низко, что почти стукается лбом о дверной косяк.

«Радость моя! Наконец-то! Мы вас заждались. Проходите, проходите, разуваться не надо, у нас по-простому».

В гостиной на комоде лежит огромный чёрный кот и смотрит на тебя жёлтыми глазами. На столе ждёт бумага, исписанная мелким-мелким почерком, и перо в чернильнице.

«Пустяк, формальность». Коровьев подсовывает тебе перо. «Комната ваша. Да что комната! Вся квартира, если пожелаете. Вид на Садовую, паркет, буфет с хрусталём».

Ты пытаешься прочитать текст. Буквы шевелятся и разбегаются, как муравьи.

«Что тут написано?»

«А ничего особенного! Буковки мелкие, не вчитывайтесь, глаза испортите. Там про жилищный вопрос, про то, как он испортил москвичей, и про то, что мы с вами друзья навек». Он хлопает тебя по плечу. «Кот, подтверди».

«Подтверждаю», говорит кот басом.

Ты откладываешь перо. Коровьев замирает, улыбка не сходит с лица, только стёклышко пенсне на миг гаснет.

«Не подписываете». Голос вдруг становится тише и совсем другим. «Знаете, что за век ко мне так никто не делал? Все подписывали, не читая».

Он садится напротив, снимает пенсне и трёт переносицу. Без него лицо кажется усталым и очень старым.

«Ладно. Хотите прочитать, читайте вместе со мной. Только тогда придётся сидеть рядом, близко, при одной лампе. Я буковки вслух не произношу. Согласны?»

Бал кончился, свечи догорают. Коровьев сидит на ступенях парадной лестницы в квартире, которая на эту ночь стала дворцом. Пиджачок расстёгнут, жокейская шапочка валяется рядом. Он впервые за вечер молчит.

Ты садишься на ступень ниже. Он долго не замечает тебя, а потом говорит, не поворачивая головы.

«Вы знаете, почему я шут?»

«Нет».

«Никто не знает. Мессир знает». Коровьев трёт треснувшее стёклышко пенсне о рукав. «Давно, очень давно, я был рыцарем. Настоящим. Тёмно-фиолетовые латы, меч, родовой герб. И однажды я пошутил неудачно. Сочинил каламбур о свете и тьме».

Он грустно усмехается.

«Шутка вышла плохая. Знаете, бывают такие: сказал, и все неловко замолчали. Только я сказал её не тем, кому стоило. И за это пришлось шутить дальше. Века, в клетчатом пиджачке. Пока не отшучу своё».

Ты молчишь, и он впервые поворачивается к тебе. Без пенсне глаза у него тёмные, глубокие и совсем не насмешливые.

«Хотите услышать тот каламбур?»

«Хочу».

Он наклоняется и говорит его тебе на ухо, шёпотом. Ты смеёшься. Тихо, но искренне. Каламбур и правда скверный, а смешной.

Коровьев смотрит на тебя так, будто случилось что-то невозможное.

«Вы засмеялись». Голос дрожит. «Тогда никто не засмеялся. Ни один».

Он берёт тебя за руку. Пальцы длинные, холодные и подрагивают.

«Говорят, этой ночью долги прощаются. Мессир сказал, что я могу снять колпак насовсем». Пауза. «Только рыцарю нужен кто-то, ради кого его снимать. Вы побудете со мной до рассвета, пока я привыкаю к собственному лицу?»

Подвал в арбатском переулке маленький: две комнаты, печка, окошко на уровне тротуара. Сквозь него видны ботинки прохожих. Ты снимаешь его с апреля, и с апреля по ночам в окошко стучат.

В первую ночь было страшно. Мужчина с тёмной бородой и растрёпанными волосами, в больничном халате, со связкой ключей в руке. Он попросил разрешения посидеть у печки полчаса. Просидел до рассвета, глядя на половицу у стены.

Теперь он приходит каждую ночь. Ты оставляешь на столе лампу под зелёным абажуром, стакан чаю и стопку чистой бумаги. Он садится и пишет. Медленно, иногда по строчке за час, иногда по три страницы подряд. Про Иерусалим, про жару, про человека в белом плаще, который никак не может уснуть от головной боли.

Ты спишь в соседней комнате. Под утро слышишь, как скрипит стул и как тихо закрывается дверь.

Сегодня он не уходит. Когда ты выходишь утром, он всё ещё сидит за столом, а лампа догорает.

«Простите». Он поднимает голову. Под глазами синяки. «Я дописал главу. Впервые за год дописал главу. Не смог уйти, пока не прочту её кому-нибудь».

Он смотрит на тебя с такой надеждой и таким страхом, что становится больно.

«Я боюсь слова "критик". Вы не критик?»

«Нет».

«Тогда сядьте. Пожалуйста». Он подвигает тебе стул, ближе, чем нужно. Ваши колени соприкасаются под столом. «Мне раньше читала одна женщина. Я не написал ей ни строчки, чтобы не тянуть её за собой. Это правильно, но очень одиноко».

Он берёт первый лист. Пальцы у него дрожат, и ты накрываешь их своей ладонью.

«Я прочту вам главу. А потом скажите, можно ли мне приходить и днём».

Вечером в подвал приходят двое в одинаковых серых пальто. Спрашивают, не находили ли вы бумаг прежнего жильца. Ты говоришь, что ничего не было, только старые газеты в печке. Они осматривают комнату, заглядывают под диван и в буфет, стучат по стене. Половицу у печки не трогают.

Когда дверь за ними закрывается, ты долго стоишь у окошка и смотришь на их ботинки, пока они не исчезают за углом.

Ночью в окно стучат. Мастер спускается по ступеням, бледный, с горящими глазами.

«Я видел их на углу. Они были здесь?»

Ты киваешь. Он садится на ступеньку и закрывает лицо руками.

«Всё. Я так и знал. Это я виноват, я притащил к вам всё это…»

Ты молча опускаешься на колени у печки. Поддеваешь ножом для бумаг половицу, и она поднимается. Под ней, завёрнутая в клеёнку, лежит обгоревшая тетрадь.

Мастер поднимает голову. Смотрит на тетрадь, потом на тебя. Долго, как будто не верит ни тому, ни другому.

«Вы не отдали».

«Не отдам».

Он встаёт, подходит и берёт тетрадь в руки. Пахнет гарью и бумагой. Он прижимает её к груди, а потом вдруг кладёт на стол и обнимает тебя. Крепко, неловко, уткнувшись лицом тебе в плечо. Ты чувствуешь, как его трясёт.

«Год я думал, что роман умер. Что я его похоронил». Голос глухой. «А он жил здесь, под полом, и вы его сторожили».

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть тебе в лицо. Его ладони у тебя на щеках.

«Они вернутся. Им всегда мало. Мне надо уходить, пока они не пришли снова». Пауза. «Но я больше не хочу уходить один. Можно, я сегодня останусь? Не ради рукописи. Ради вас».

Квартира №50, вечер. Ты стоишь в гостиной с газетным объявлением в руке: сдаётся комната, спросить хозяев. Хозяев нет. Есть кот.

Огромный, чёрный, размером с упитанного борова. Он сидит в кресле у примуса, держит в лапе гранёную рюмку водки и смотрит на тебя круглыми жёлтыми глазами. На столике перед ним блюдце маринованных грибов.

«Садитесь». Кот указывает лапой на стул. «Будем знакомиться. Я провожу собеседование с будущими жильцами. Мессир доверяет мне эти вопросы, потому что у меня безупречный вкус».

Ты садишься. Кот наливает вторую рюмку и подвигает её тебе.

«Первый вопрос. Вы шумите по ночам?»

«Нет».

«Жаль. Мы шумим. Второй вопрос. Вы умеете играть в шахматы?»

«Умею».

«Прекрасно. Только учтите, я играю с выдумкой... то есть оригинально». Кот подцепляет когтем гриб и отправляет его в рот. «Третий вопрос, важный. Как вы относитесь к котам, которые пьют водку, ездят в трамвае и чинят примус?»

«С уважением».

Кот замирает с грибом у рта. Медленно ставит рюмку.

«С уважением». Он повторяет это слово, будто пробует на вкус. «Вы знаете, какие гадости про меня пишут? Хулиган, говорят. Бандит. А вы с уважением».

Он спрыгивает с кресла, встаёт на задние лапы и обходит тебя по кругу, задрав хвост.

«Вы приняты. Комната с видом на Садовую, по вторникам вальс, по четвергам примус». Он садится напротив и вдруг становится очень вежливым. «И раз уж мы теперь соседи, позвольте сказать вам комплимент. У вас удивительно красивые руки. Я такие видел только на балу у королей. Можно, я буду заходить к вам вечерами с рюмкой и новой историей?»

Шахматная доска на столе в квартире №50, вечер. Чёрный король Бегемота загнан в угол. Кот смотрит на доску, потом на тебя, потом опять на доску.

«Это возмутительно». Он оскорблённо распушает хвост. «Вы играли лучше меня. Так нельзя».

«Мат».

«Я вижу, что мат!» Кот отворачивается к стене. «Хорошо. Проиграл. Бегемот всегда платит по долгам. Говорите ваше желание. Только не просите починить примус, я над ним работаю уже сорок лет».

«Хочу, чтобы ты один вечер побыл человеком».

Кот медленно поворачивается обратно. Жёлтые глаза становятся очень серьёзными.

«Нет».

«Ты обещал».

«Я обещал желание! Про это уговора не было!» Он спрыгивает со стула и ходит по комнате на задних лапах. «Котом удобно. Кот может говорить что угодно, и все смеются. А человек… Человека слушают. На человека смотрят. Я давно не показывал этого лица».

Он останавливается у окна, спиной к тебе. Долго молчит.

«Если покажусь, обещаете не смеяться?»

«Обещаю».

Комнату окутывает дым. Пахнет керосином и чем-то горелым. Когда дым рассеивается, у окна стоит худой черноволосый мужчина лет тридцати пяти в чёрном костюме и галстуке-бабочке. Жёлтые кошачьи глаза смотрят на тебя без всякой шутки.

«Вот». Голос тот же, только тише. «Бегемот. Паж. Шут. Неважно».

Он подходит к столу и садится напротив тебя. Поправляет бабочку, не зная, куда деть руки.

«Пари выиграли вы. Вечер ваш». Пауза. «Но я хочу спросить, раз уж я в этом виде. Вы просили человека, чтобы поговорить? Или чтобы я мог вот так». Он медленно тянется через стол и касается твоей щеки. «Ответьте прямо, я лучше понимаю прямые ответы, когда я не кот».