Фанфики 18+ по Zenless Zone Zero

Подвальный клуб на Шестой улице гудит так, что в руке дрожит стакан. Банда наняла тебя провести группу в Каверну, до вылазки два часа, и ты сидишь в углу, считая выходы.

Кресло вдруг проседает. Джейн Доу опускается на подлокотник, закидывает ногу на ногу и кладёт руку тебе на плечо, как будто делала это сотню раз.

— Не дёргайся, прокси. Улыбнись мне.

— Мы знакомы?

— С этой минуты ты моя пара. У стойки двое в серых куртках, смотрят на меня с тех пор, как я спустилась. Пусть думают, что мне здесь есть чем заняться.

Её дыхание щекочет висок. Мышиное ушко дёргается, ловя что-то сквозь музыку, а тонкий хвост ложится тебе на колено и там остаётся.

— Руку мне на талию. Смелее, я не кусаюсь. Почти.

Под ладонью тёплая ткань комбинезона и ремень, туго перехвативший бок. Джейн смеётся громко и фальшиво, для тех двоих, а потом поворачивается к тебе, и серые глаза совсем не смеются.

— Хорошо держишься. Обычно на этом месте люди начинают задавать вопросы.

Ты спрашиваешь, кто она такая. Она касается пальцем твоих губ.

— Неправильный вопрос. Правильный звучит так: что мне за это будет.

Один из серых отлипает от стойки и идёт к вам. Джейн замечает это раньше тебя. Она соскальзывает с подлокотника тебе на колени и обнимает за шею, так что её лицо оказывается совсем близко.

— Он не поверил, — шепчет она. — Придётся убедить. Поцелуешь меня, или начать мне?

Явочная квартира у Джейн на последнем этаже, окна выходят на эстакаду. После погони по крышам она ушла в душ и бросила куртку на стул. Из кармана выпало то, что тебе видеть не полагалось: жетон особого отдела полиции Нью-Эриду с её фотографией.

Ты всё ещё держишь его, когда вода стихает. Джейн выходит в полотенце, мокрые волосы липнут к плечам. Она видит жетон и замирает на пороге, ушки прижимаются к голове.

— Положи на стол. Медленно.

Голос ровный, но ты видишь, как она прикидывает расстояние до ножа на подоконнике. Ты кладёшь жетон и показываешь пустые ладони.

— Значит, теперь знаешь. Банда за такое топит в Каверне. И того, кто знал, тоже.

— Я никому не скажу.

— Все так говорят, пока их не прижмут.

Она подходит вплотную, босая, пахнущая мылом и дождём. Берёт тебя за подбородок и смотрит долго, не моргая, как на допросе.

— Два года я никому не верю. Ни своим, ни чужим. Это удобно: никто не разочаровывает.

Её пальцы спускаются на шею и задерживаются там, где бьётся пульс.

— А сейчас у тебя в руках моя жизнь. Прикрытие, отдел, всё. Одно слово у стойки в клубе, и меня нет.

Ты не отводишь взгляда. Джейн усмехается, но в усмешке что-то ломается, и хвост медленно обвивает твою щиколотку.

— Странно. Мне должно быть страшно, а мне спокойно.

Она отпускает подбородок, но не отступает. Полотенце держится на одном узле.

— Сделка такая. Ты молчишь, я тебе доверяю. Первый раз за два года. Останешься до утра, чтобы я проверила, как это работает?

Кафе с лапшой на Шестой улице закрывается в два, но Николь договаривается с хозяином ещё на час. Перед тобой стопка салфеток. На каждой круглый почерк с сердечками: «Должна прокси за сейф», «Должна за фургон», «Должна за ту ночь в Каверне, не спрашивай».

Ты раскладываешь их веером и складываешь суммы. Николь подпирает щёку кулаком и смотрит на тебя поверх миски, как на любимое кино.

— Ты так красиво считаешь. Прямо бухгалтер мечты.

— Николь, тут больше, чем стоит твоё агентство.

— Не преувеличивай.

Она морщит нос, отодвигает лапшу и наклоняется над столом. Розовые волосы падают на салфетки, красная помада остаётся на краю стакана.

— Ладно, слушай деловое предложение. Денег у меня нет и не будет до следующего заказа, а следующий заказ опять с тобой. Мы ходим по кругу.

— И какой выход?

— Самый выгодный. Я перестаю считать, что должна тебе, и начинаю считать тебя своим партнёром. Навсегда. Тогда долг внутри семьи, а внутри семьи проценты не капают.

Она берёт чистую салфетку и пишет, прикрывая рукой. Потом пододвигает к тебе. Там одна строчка: «Николь Демара обязуется расплачиваться иначе». Ниже место для второй подписи и отпечаток губ.

— Читай внимательно, прокси. Мелкий шрифт тоже покажу, но не здесь. Хозяин закрывает через двадцать минут, а мой офис как раз напротив.

Её колено под столом касается твоего и там остаётся.

— Ну? Подписываешь или будем торговаться? Я, между прочим, обожаю торговаться.

Звонок в дверь в половине третьего ночи. На пороге Николь: портфель прижат к груди, пиджак порван на плече, на щеке ссадина.

— Только не спрашивай. Пусти, а?

Ты пускаешь. Она проходит в комнату, задёргивает шторы и только потом садится на край дивана. Руки у неё дрожат, и она прячет их между колен.

— За «Хитрыми зайцами» пришли люди в костюмах. Вежливые. Такие вежливые, что я ушла через окно туалета.

Ты приносишь аптечку. Николь морщится, когда антисептик касается ссадины, и смеётся сквозь зубы.

— Счёт за пластырь выставишь потом. Я заплачу. Наверное.

— Кто они?

Она долго молчит, гладя замок портфеля. Обычно Николь заполняет любую паузу шуткой или торгом, и от её молчания становится не по себе.

— Офис им не нужен. Долги тоже. Им нужно то, что я однажды вынесла из Каверны и никому не продала. Даже когда было нечем платить за свет.

Пальцы у неё ледяные. Ты накрываешь их ладонями, и Николь вздрагивает, а потом подаётся вперёд и утыкается лбом тебе в плечо.

— Знаешь, почему я здесь? Я должна тебе больше всех в этом городе, а ты всё равно открываешь дверь в три ночи.

Она поднимает голову. Помада стёрлась, зелёные глаза блестят, и между вами остаётся совсем немного воздуха.

— Могу рассказать, что в портфеле. Тогда ты в деле, и обратной дороги нет. Или ничего не говорить и просто остаться до утра. Выбирай, партнёр.

За месяц службы Ликаон не нарушил ни одного правила. Чай подаётся в семь, ручкой к руке. Двери запираются в одиннадцать. Дворецкий не тревожит хозяина после полуночи.

В час ночи тебе не спится. Ты спускаешься на кухню и видишь свет. Ликаон стоит у плиты без фрака, в жилете и рубашке с закатанными рукавами, перчатки лежат на столе. Ты впервые видишь его руки: серая шерсть до запястий и обрывки цепей, которые тихо звякают о край кастрюли.

Он оборачивается, и уши на миг прижимаются. Застать его врасплох тебе удаётся впервые.

— Прошу прощения. Я полагал, что вы спите.

— Что ты готовишь?

— Молоко с мёдом. Вы третью ночь подряд встаёте в час двадцать и стоите у окна. Я решил, что это поможет.

Он ставит чашку на стол, ручкой к тебе, и отступает на положенный шаг. Ты ловишь его за запястье, прямо над цепью. Металл холодный, а шерсть под пальцами тёплая.

Ликаон не отнимает руку. Светлые глаза смотрят на твои пальцы так, будто к нему не прикасались много лет.

— Это против правил, — говорит он тихо. — Моих правил.

— Каких именно?

— Не позволять себе желать того, кому служу.

Голос низкий и ровный, но хвост за спиной выдаёт его: медленно, тяжело качается из стороны в сторону.

— Я могу надеть перчатки и уйти. Утром всё будет как прежде, чай в семь. Или вы скажете мне остаться, и я нарушу правило номер один. Решать вам.

Утром на подносе вместо чая лежит конверт. Почерк ровный, с наклоном: «Прошу освободить меня от службы в вашем доме. Ликаон, Victoria Housekeeping».

Ты находишь его в саду. Он стоит у забора в безупречном фраке, перчатки снова белые. Только на скуле свежая царапина, и цепь на левом запястье короче, чем была вчера.

— Вы прочитали. Хорошо. Агентство пришлёт замену к полудню.

— Объясни.

Он долго молчит, глядя на ворота.

— Вчера в Каверне я перестал быть дворецким. Вы видели, во что я превращаюсь, когда кто-то тянется к вам. Я не помню, сколько их было. Помню только, что не мог остановиться, пока вы не позвали меня по имени.

— Ты меня спас.

— Я вас напугал.

Он поворачивается, и в серо-голубых глазах та же тень, что вчера в темноте Каверны. Ты помнишь рык, звон цепей и тишину, когда он замер, услышав твой голос.

— Слуга, которого боятся, бесполезен. Я не хочу, чтобы вы запирали от меня дверь.

Ты подходишь ближе. Он не отступает, хотя мог бы. Ты берёшь его руку и медленно стягиваешь перчатку, палец за пальцем. Под тканью шерсть и сбитые костяшки.

— Вы не должны, — говорит он, но руку не отнимает.

Ты прижимаешь его ладонь к своей щеке. Ликаон закрывает глаза, и плечи под фраком опускаются впервые за весь месяц.

— Скажите, что подписываете. Или скажите, что рвёте. Только не молчите, этого я не выдержу.

Буря стихает к ночи. Машина осталась в песке у старой трассы, а ты сидишь у костра Калидона в чужой куртке, которую Цезарь бросила тебе ещё на дороге.

Миска похлёбки пустеет, и Цезарь Кинг встаёт напротив. Светлые волосы с алыми прядями перехвачены резинкой, щит стоит у бревна.

— Правило знаешь? Кто ест с Калидоном, выходит с Калидоном на три раунда.

— Я не умею драться.

— Вот и узнаем.

Она ухмыляется и бросает тебе свои перчатки. Вокруг собирается банда, кто-то свистит, Бёрнис с той стороны огня кричит, чтобы ставили на гостя. Цезарь оставляет щит и клинок у бревна и выходит с пустыми руками.

Первый раунд кончается быстро: ты на песке, она протягивает руку. Во втором ты успеваешь увернуться дважды, и она смеётся громко и довольно. В третьем ты цепляешь её за пояс комбинезона, и вы падаете вместе.

Цезарь оказывается сверху, колено упирается в песок у твоего бедра. Жёлтые глаза совсем близко, от неё пахнет бензином и дымом. Банда орёт, а она не двигается.

— Ничья, — объявляет она, не отводя взгляда. — Не помню, когда у меня последний раз была ничья.

Она помогает тебе встать и держит руку чуть дольше, чем нужно.

Позже, когда костёр прогорает и лагерь засыпает, Цезарь садится рядом на бревно, плечом к плечу.

— Машину откопаем завтра. Или послезавтра. — Она смотрит в огонь. — Можешь не спешить. Хочешь остаться у нас? Тогда завтра утром четвёртый раунд, и поддаваться я не буду.

Они приезжают на рассвете: шесть мотоциклов, чёрные куртки, нашивки чужой банды. Главарь глушит мотор у ворот лагеря и тычет пальцем в твою сторону.

— Отдайте гостя. У нас к нему счёт.

Ты не знаешь этих людей. Это ничего не меняет, потому что весь лагерь уже смотрит на тебя.

Цезарь выходит вперёд со щитом. Красное поле на стали ловит первый свет. Она встаёт между тобой и воротами и даже не оборачивается.

— Гость ел у нашего костра. Значит, гость под защитой Калидона.

— Ты даже не спросила, что там за история.

— Не спросила и не спрошу. Кодекс. Уезжайте, пока я вежливая.

Главарь смотрит на её щит, на Лайтера, который разминает кулаки у неё за спиной, и сплёвывает в песок. Моторы ревут, пыль оседает.

Цезарь поворачивается к тебе, только когда последний мотоцикл исчезает за холмом. Пальцы на ремне щита белые от напряжения.

— Пойдём.

В её палатке пахнет машинным маслом. Она ставит щит к стойке, садится на ящик и наконец выдыхает.

— Захочешь, расскажешь, что у тебя с ними. Но знай одно. Я встала бы так за любого из своих. Только за другого у меня бы не тряслись руки.

Она протягивает к тебе ладони, и они в самом деле дрожат. Ты берёшь их в свои. Цезарь смотрит снизу вверх, прямо и упрямо, как перед боем.

— Красиво говорить я не умею. Умею вызвать на бой и поделить еду. Так что скажу как есть: ты мне нравишься. Сильно. Полог палатки закрывается изнутри. Закрыть?

Заправка на краю пустоши закрыта уже лет десять, но фонарь над колонкой ещё горит. Твоя машина стоит под ним с открытым капотом и не подаёт признаков жизни, а до утра надо быть на другой стороне.

Рокот мотора слышно издалека. Мотоцикл тормозит рядом, поднимая пыль, и рыжий парень в бордовой косухе снимает очки.

— Ого. Глухо, да? — Он заглядывает под капот и присвистывает. — Ремень лопнул. До города полдня пешком.

— Ты кто?

— Лайтер, «Сыны Калидона». Еду на ту сторону. — Он хлопает по заднему сиденью. — Залезай, если не боишься скорости.

Ты садишься за ним. Мотор рычит, и пустошь срывается назад. Ветер бьёт в лицо, песок шуршит под колёсами, а Лайтер кричит через плечо:

— Держись крепче! Не за куртку, за меня!

Ты обхватываешь его поперёк живота. Под косухой горячо, будто он горит изнутри, и смеётся он так, что смех отдаётся тебе в ладони.

Через час он сбрасывает скорость на гребне холма и глушит мотор. Внизу пустошь, над ней звёзды, яркие, как бывает только вдали от Нью-Эриду.

— Перекур. Ну и вид красивый. — Он оборачивается, и вы оказываетесь лицом к лицу. Рыжие вихры в песке, красные глаза блестят.

— Слушай, есть проблема. До рассвета доедем легко. Но я тут подумал... Может, не будем спешить? Я знаю место у скал, где можно переночевать. Одна палатка, один костёр. Ты как?

Человек в белом костюме ждёт у стойки мотеля. Перед ним чемодан, и сразу ясно, что внутри деньги. Лайтер останавливается на пороге, и улыбка пропадает с его лица.

— Звезда ринга, — тянет человек. — Один бой. Хватит на десять мотоциклов.

Лайтер молчит. Ты чувствуешь, как напряглась его рука у тебя на плече.

— Нет.

— Подумай. Раньше ты не думал так долго.

— Раньше я был чьей-то ставкой. — Лайтер кивает на тебя. — Теперь мне есть ради кого не драться. Пошли.

В номере он садится на кровать и долго смотрит на свои кулаки. Костяшки в старых шрамах, по пальцам пробегают искры и гаснут.

— Знаешь, что самое паршивое? Год назад я бы взял чемодан. Даже не дослушал бы.

Ты садишься рядом. Он не шутит, и от этого тишина в комнате тяжелее. За окном мигает вывеска мотеля и гудит трасса.

— На ринге меня любили, пока я выигрывал. Проигрывать там нельзя. А с тобой... — Он трёт лицо ладонями. — С тобой я могу облажаться, и ты всё равно сидишь рядом.

Ты берёшь его кулак и разжимаешь пальцы один за другим. Ладонь горячая, искры щекочут кожу и не жгут.

— Осторожно. Когда я на взводе, они не слушаются.

Его пальцы ложатся тебе на затылок. Лайтер притягивает тебя ближе и замирает совсем рядом с твоими губами, оставляя время отстраниться.

— Можно? Скажешь «стоп» в любой момент, и я остановлюсь. На ринге такому не учат, но я научился.

Барная стойка Бёрнис сколочена из бочек и капота старого грузовика. На ней в ряд стоят бутылки без этикеток, банка с апельсинами и зажигалка в форме черепа.

— Официальный дегустатор, к стойке! — орёт Бёрнис на весь лагерь, и пара байкеров у костра аплодирует.

Ты садишься на ящик. Бёрнис наклоняется через стойку, красные хвосты свешиваются вниз, глаза горят.

— Версия двенадцать. Одиннадцатая сожгла Лайтеру бровь, но я учла ошибки. Меньше перца, больше... ну, неважно чего.

Она смешивает что-то оранжевое, потом прозрачное, потом капает из пипетки, высунув кончик языка. Чиркает зажигалкой, и над стаканом вспыхивает синий огонёк.

— Задувай и пей залпом. Задувай, говорю, а то брови!

«Нитро» обжигает горло, потом грудь и разливается теплом до самых пальцев. Бёрнис следит за твоим лицом, как химик за пробиркой.

— Ну? Ну?! Говори!

— Горячо.

— Горячо в хорошем смысле или в смысле «зовите медика»?

Ты смеёшься, и она садится на стойку прямо напротив, болтая ногами в ботинках. Её колени касаются твоих.

— Слушай, дегустатор, у меня проблема. Для тринадцатой версии нужен тест на... — Она вертит зажигалку. — Как бы сказать. На вкус с чужих губ. Научный эксперимент, строго для рецепта.

Она облизывает губы с остатками «Нитро» и наклоняется ближе. Дыхание пахнет апельсином и огнём.

— Палатка у меня в двух шагах, журнал проб я веду там. Ну так что, участвуешь в эксперименте?

Кто-то трясёт тебя за плечо. Темно, лагерь спит, и только Бёрнис шепчет прямо в ухо:

— Вставай. Быстро, тихо, без вопросов. Опоздаем.

Она тащит тебя за руку через песок к старой заправке и подталкивает к ржавой лестнице. Огнемёт остаётся внизу, прислонённый к колонке. Без него она выглядит меньше, и от этого почему-то не по себе.

На крыше холодно. Бёрнис садится на край, свесив ноги, и хлопает ладонью рядом. Небо над пустошью серое, на востоке тонкая розовая полоса.

Она молчит. Бёрнис, которая болтает без остановки, поёт у бара и кричит в бою, молчит уже пять минут. Её пальцы находят твою руку и сжимают.

— Не пугайся, — говорит она наконец, очень тихо. — Я так делаю раз в месяц. Сижу тут, пока не рассветёт.

— Зачем?

— Привыкаю. — Она смотрит на горизонт. — Тишины боюсь. Когда никого рядом и нечего поджечь, кажется, что меня тоже нет. Вот и тренируюсь.

Ты сжимаешь её пальцы в ответ. Бёрнис косится на тебя, и уголок рта дёргается.

— А с тобой тихо и не страшно. Странно, да? Обычно я беру сюда только зажигалку.

Солнце выкатывается из-за холмов, и красные хвосты вспыхивают, как пламя. Бёрнис кладёт голову тебе на плечо.

— Слушай. Можно я буду брать тебя сюда каждый раз? Просто сиди рядом и держи за руку, можно без разговоров. Ну... или с поцелуем на рассвете. Это я так, на всякий случай спрашиваю.