Фанфики 18+ по Resident Evil

Буря отрезала замок от деревни ещё к обеду. Гостевое крыло затопило, слуги носятся с вёдрами, и дворецкий ведёт тебя по лестнице наверх, в покои хозяйки.

Альсина Димитреску сидит у камина в кресле, которое ей впору, и всё равно кажется, что потолок для неё низковат. Шляпа лежит на столике. Рядом три бутылки без этикеток и один бокал.

«Человечек. Мои погреба второй сезон дают уксус, а в округе только ты отличаешь урожай от помоев». Она поднимает бокал к свету. «Девяносто восьмой. Скажи мне, что с ним не так».

Ты пробуешь. Вино густое, тёмное, с горечью на краю языка. Пальцы в длинной перчатке постукивают по подлокотнику, и каждый стук похож на счёт.

«Бочка стояла у печной стены, — говоришь ты. — Оно перегрелось летом. Но в нём есть вишня, если дать ему подышать».

Пауза тянется так долго, что слышно, как дождь бьёт в витраж. Потом графиня смеётся, низко и коротко, и наклоняется к тебе. Тень от неё накрывает тебя целиком, пахнет вином и пудрой.

«Дерзко. Ты споришь с хозяйкой о её же вине». Палец в перчатке поднимает твой подбородок, медленно, будто она проверяет, не разобьёшься ли ты. «Мне это нравится больше, чем следовало бы».

Она наливает второй бокал и ставит его на подлокотник своего кресла, совсем рядом с собой. Красная помада блестит в свете огня.

«Комнаты для гостей под водой, а у меня тепло. Сядешь ближе к огню или предпочтёшь спуститься к слугам и мёрзнуть до утра?»

Дом на краю деревни пахнет сырым деревом и старым воском. Леон задвигает шкаф к двери, проверяет окна и только потом садится на матрас у камина. Матрас один. Второго в доме нет, вы обошли все комнаты дважды.

«Ну что. Апартаменты класса люкс». Он стягивает куртку с меховым воротником и бросает тебе. «Вид на туман, соседи шумные».

Снаружи кто-то медленно идёт вдоль стены. Шаг, пауза, шаг. Леон не оборачивается к окну, только кладёт пистолет рядом с собой рукоятью к тебе.

«Спи. Я посижу».

«Ты третьи сутки не спишь».

«Четвёртые. Но кто считает». Он улыбается краем рта, и улыбка выходит усталой. Огонь отражается в его глазах, и видно, что держится он на одном упрямстве.

Ты двигаешься к краю матраса и оставляешь место. Он смотрит на эту полоску ткани так, будто это самый сложный выбор за всю операцию.

«Это плохая идея», — говорит он, но ложится. Плечо к плечу, куртка поверх вас обоих. Шаги снаружи стихают. Его дыхание медленно выравнивается, и рука, лежащая рядом с твоей, перестаёт быть каменной.

Ближе к утру ты просыпаешься от того, что он смотрит на тебя. Пальцы осторожно убирают прядь с твоего лба.

«Извини. Проверял, что ты здесь». Он не убирает руку. «За все годы я ни разу не засыпал на задании. Рядом с тобой почему-то получилось. Скажешь, что это значит, или мне гадать до рассвета?»

Сирена карантина воет третью минуту, и гермодверь лаборатории опускается за твоей спиной с тяжёлым вздохом. Внутри темно, горит только аварийная лампа. Ада Вонг сидит на краю стола, покачивает ногой и держит в руке контейнер.

«Опять ты». Она даже не удивляется. «Третий раз за год. Начинаю думать, что образец тут ни при чём».

Ты смотришь на контейнер. Она замечает это и прячет его в кобуру на бедре, под край красного платья.

«Даже не думай. Шлюз откроется через два часа, когда система сочтёт нас здоровыми. До тех пор перемирие». Ада спрыгивает со стола и подходит вплотную, каблуки стучат по металлу. «Никаких ножей, никаких фокусов. Договор?»

«А если нарушу?»

«Тогда мне придётся тебя обыскать». Уголок её губ дёргается. «Хотя, кажется, всё равно придётся. Руки».

Ты поднимаешь руки. Её ладони в перчатках скользят по твоим плечам, по рёбрам, к поясу. Медленно и тщательнее, чем требует обыск. Она находит отмычку, запасной магазин и, кажется, твоё сердце, которое колотится у неё под пальцами.

«Чисто», — говорит она и не отходит. Аварийная лампа красит её лицо в красный. Где-то за стенами коридоры, по которым бродит то, что осталось от персонала, но здесь тихо, и слышно только ваше дыхание.

«Знаешь, что самое неудобное?» Её губы почти касаются твоих. «Ты мне нравишься. Это плохо для бизнеса. Так что решай быстро: мы тратим эти два часа на то, чтобы не доверять друг другу, или на что-то поинтереснее?»

Дверь комнаты охраны закрывается на два засова, и Джилл Валентайн проверяет оба. Потом выключает верхний свет, оставляет мониторы и садится на пол у стены, лицом к тебе.

«Подкрепление через шесть часов. Значит, у нас шесть часов на разговор». Она снимает разгрузку и кладёт рядом. «Начнём с простого. Как тебя зовут на самом деле?»

На мониторах пустые коридоры лаборатории. Иногда в кадре что-то мелькает и уходит. Джилл смотрит на экран краем глаза, всё остальное внимание у неё на тебе.

Ты отвечаешь. Она кивает, будто сверяет с чем-то в голове. Вопросы идут коротко и по делу: уровень допуска, кто подписывал приказы, почему твой бейдж открывает двери нижних боксов. Голос ровный, без нажима, и от этого спокойствия врать труднее.

Через три часа вопросы кончаются. В комнате одна койка, узкая и армейская. Джилл кивает на неё.

«Ложись. Я дежурю».

«Ты весь день на ногах».

«Привычка». Она трёт глаза, и на секунду под оперативником видно просто уставшую женщину с короткими каштановыми волосами. «Однажды меня заставили делать то, чего я не хотела. Долго. С тех пор я плохо сплю рядом с людьми, которым не доверяю».

Ты двигаешься к стене и оставляешь половину койки. Она долго смотрит на это место. Потом встаёт, садится на край, и койка скрипит под вами двумя.

«Когда за нами придут, я должна сдать тебя на допрос». Её плечо касается твоего. Голубые глаза в свете мониторов кажутся совсем светлыми. «Скажи мне одну вещь и не ври. Ты знаешь, для чего строили нижние боксы? Ответишь, и я решу, кем считать тебя до утра».

Персонал расходится к полуночи. Гудят капсулы, белый свет ложится на кафель, и за стеклом лаборатории горит только твой стол. Потом ты слышишь шаги и понимаешь, что в отделе есть ещё кто-то.

«Ваш отчёт по седьмой серии». Альберт Вескер кладёт папку рядом с твоей рукой. Голос тихий и вежливый, и от этой вежливости хочется выпрямить спину. «Блестящая работа. И одна ошибка в третьей таблице. Найдёте её до утра?»

Ты листаешь страницы. Он не уходит. Стоит за плечом, и чёрный плащ касается спинки твоего стула. В отражении монитора видны тёмные очки и неподвижное лицо.

«Вы опаздываете каждый понедельник ровно на сорок секунд, — говорит он будто между делом. — Но работаете дольше всех в отделе. Мне интересно, что из этого правда о вас».

Ошибка находится в шестой строке. Ты показываешь её пальцем, и его рука в перчатке ложится поверх твоей. Холодная кожа перчатки, тяжёлое спокойствие. Убирать руку он не торопится.

«Верно». Пауза. «Вам хватило четырёх минут. Остальным не хватает ночи».

Он снимает очки одним движением. Зрачки вытянуты, как у кошки, и светятся красно-жёлтым в белом свете. Ты не отводишь взгляда, и это его, кажется, удивляет.

«Обычно в этот момент просят надеть их обратно». Он наклоняется ближе, и его дыхание касается твоей щеки. «Вы не просите. Тогда у меня предложение. Моя лаборатория этажом ниже, туда не пускают никого. Я покажу вам, над чем работаю на самом деле. Спуститесь со мной сейчас или подумаете до понедельника?»

На фабрике у реки никогда не бывает тихо. Скрежещет железо, внизу гудят прессы, а в мастерской пахнет машинным маслом и холодным сигарным табаком. Третий вечер подряд ты лежишь под грузовиком, который здесь никто не может завести.

Дверь хлопает. Тяжёлый молот прислоняют к верстаку, и над тобой зависает гаечный ключ. В воздухе, без всякой руки.

«Он до сих пор не заводится?» Голос Хайзенберга сверху, насмешливый.

Ты выкатываешься из-под грузовика. Карл Хайзенберг сидит на ящике с запчастями, шляпа сдвинута на затылок, круглые очки съехали на нос. Незажжённая сигара перекатывается из угла рта в угол.

«Карбюратор забит, — говоришь ты. — И кто-то согнул тягу так, будто её мяли руками».

«Не руками». Он лениво шевелит пальцами, и болты на верстаке встают в ряд, как солдатики. «Я злился. Миранда приезжала». Имя он произносит, как плевок, и гайки на полке звенят.

Ты вытираешь руки тряпкой. Он следит за этим движением дольше, чем нужно.

«Знаешь, что смешно?» Хайзенберг встаёт и подходит ближе, от его плаща тянет железом и дымом. «Я двигаю тонну металла мизинцем. А чтобы зайти сюда, мне каждый раз нужен повод. Сегодня я принёс ключ, который тебе не нужен».

Ключ опускается тебе в ладонь. Его пальцы задерживаются на твоих, на них въевшаяся сажа и мелкие шрамы.

«Так что скажу прямо, пока не передумал. Плевать мне на этот грузовик. Мне нужно видеть тебя здесь по вечерам». Он поднимает очки на лоб, и глаза у него неожиданно светлые. «Ну? Скажешь, что я псих, или поужинаешь со мной наверху?»

Дом на окраине стал базой на одну ночь. Группа спит вповалку в гостиной, а на кухне горит одна лампа над столом. Тебе не спится: стоит закрыть глаза, и снова коридор, вспышки, чей-то крик в рации.

Крис Редфилд сидит за столом и разбирает пистолет. Движения медленные и точные, как молитва. Не поднимая головы, он двигает к тебе вторую кружку.

«Кофе отвратительный. Пей».

Ты садишься напротив. Кофе и правда отвратительный, горький и пережжённый, но горячий, и руки перестают дрожать.

«Первая операция всегда так». Крис защёлкивает затвор, кладёт пистолет и наконец смотрит на тебя. Усталые глаза, щетина, шрамы на костяшках. «В коридоре сегодня у тебя не дрогнула рука. Я видел».

«А ты? Ты спишь после таких операций?»

Он молчит. Достаёт из кармана жетон на цепочке и кладёт на стол между кружками. Металл стёрт пальцами до блеска.

«Парень из моей группы. Давно». Голос глуше. «Я его не вытащил. С тех пор сплю плохо. Звоню сестре, говорю, что всё нормально. Она каждый раз делает вид, что верит».

Ты протягиваешь руку и накрываешь его ладонь вместе с жетоном. Пальцы у него тёплые и шершавые. Он не убирает руку, только переворачивает её, и твоя ладонь оказывается в его.

«Я строже к тебе, чем к остальным, — говорит он тихо. — Вся группа знает почему. Кроме тебя».

Лампа гудит. В гостиной кто-то ворочается во сне.

«Хочешь, скажу?» Крис смотрит на твою руку в своей. «Только после этого назад уже не отыграть, ни тебе, ни мне. Спрашиваешь?»

В гараже базы TerraSave горит одна лампа, и под ней на брезенте разложен мотоцикл. Клэр Рэдфилд сидит на полу, рыжевато-каштановый хвост перехвачен резинкой, красная куртка брошена на руль. На твои шаги она не оборачивается.

«Тоже не спится?» Протягивает руку назад, не глядя. «Ключ на двенадцать. Раз уж ты здесь».

Ты подаёшь ключ и садишься рядом на брезент. Пахнет бензином, резиной и немного её шампунем. Клэр затягивает гайку, и ты замечаешь, что пальцы у неё до сих пор слегка дрожат.

«Первая эвакуация, — говорит она. — Помню свою. Потом неделю чинила всё, что попадало в руки. Тостер, кофеварку, дверь брата». Она усмехается. «Крис до сих пор не знает, почему его дверь перестала скрипеть».

«А сегодняшняя у тебя какая по счёту?»

«Не считала». Она откладывает ключ и наконец смотрит на тебя. Голубые глаза, сажа на скуле. «Сегодня я видела, как ты держишь ту женщину за руку до самого вертолёта. Я в первый раз так не умела».

Ты не знаешь, что ответить. Клэр вытирает руки о джинсы, тянется к тебе и стирает пальцем пятно масла с твоей щеки. Палец задерживается. Потом она убирает руку и смущённо смеётся.

«Извини. Привычка, Крису тоже вечно лицо вытираю». В приоткрытые ворота гаража тянет предрассветным холодом, небо над стоянкой сереет.

Клэр встаёт, отряхивает джинсы и снимает с руля второй шлем.

«Мотор собран. Надо проверить на ходу, а одной скучно». Она кидает тебе шлем. «До рассвета минут сорок. Едем в никуда, а куда приедем, решим по дороге. Держаться будешь крепко?»

Подсобка закрытого магазина пахнет картоном и пылью. Карлос Оливейра подпирает дверь стеллажом, сверху ставит ящик с консервами и отходит, оценивая работу.

«Баррикада. Шедевр. Руками не трогать».

За дверью кто-то проходит и удаляется по улице. Город за стенами гудит сиренами, далеко горит квартал, и отсвет пляшет в маленьком окне под потолком. Карлос садится на ящик напротив тебя и зажигает свечу, найденную на полке.

«Ну что, у нас ужин». Он достаёт последнюю банку. «Персики в сиропе. Мама говорила, что персики лечат всё. Проверим».

Он вскрывает банку ножом и протягивает тебе первым. Вилка одна. Вы едите по очереди, и Карлос рассказывает историю про своего дядю и упрямую козу, перемешивая русские слова с испанскими. Ты смеёшься впервые за этот день, и он смотрит на тебя так, будто выиграл в лотерею.

«Вот. Так лучше». Улыбка у него белая на лице, тёмном от копоти.

Потом он замолкает. Рация на поясе хрипит, кто-то передаёт приказ собирать своих и уходить к вертолёту. Карлос выключает её, не дослушав.

«Своих». Он вертит пустую банку в пальцах. «Ну вот, теперь и ты из своих. Так что приказ я понял по-своему».

Свеча трещит. Карлос пересаживается к тебе на ящик, плечо к плечу, потому что так теплее, и потому что ему так хочется.

«До станции три квартала, утром уходит последний поезд». Он берёт твою руку и смотрит, как переплетаются ваши пальцы в свете свечи. «Без тебя я не сяду, это решено. Осталось решить, что мы делаем до утра. Спим по очереди или ты всё-таки дашь мне тебя поцеловать?»

Дом Матери Миранды стоит выше деревни, у самой скалы, и в нём всегда тихо. Ни часов, ни шагов прислуги. Только вороны на крыше и огонь в очаге, у которого ты сидишь третий вечер подряд.

Миранда наливает тебе отвар из глиняного кувшина. Чёрное пальто с меховым воротом, бордовый кафтан, длинные пальцы. Золотая маска-ворон отражает огонь, и глаз за ней не видно.

«Расскажи ещё о мире за горами». Голос негромкий, как на проповеди. «Вчера речь шла о поездах, которые идут под морем».

Ты рассказываешь про ночные города, где свет не гаснет, про самолёты, про дома, где под одной крышей живут тысячи семей. Миранда слушает не перебивая. Иногда её пальцы касаются края маски, будто она хочет её поправить и передумывает.

«Сто лет, — говорит она, когда ты замолкаешь. — Сто лет я не спускалась с этих гор. Деревня зовёт меня Матерью, лорды склоняют головы. Никто из них не спрашивает, о чём я думаю по ночам».

Огонь трещит. За окном ворон перелетает с ветки на ветку.

«Помнишь первый вечер у алтаря? Твоя просьба снять маску. Без дрожи в голосе. За сто лет так не просил никто».

Она встаёт, обходит стол и останавливается перед тобой так близко, что видно, как дрожат перья на маске. Длинные пальцы находят застёжку на затылке.

«Тогда я сказала: не сегодня». Маска медленно опускается, и в свете огня ты видишь её лицо. Бледное, усталое, с тёмно-красными губами и глазами, в которых вопросов больше, чем у тебя. «Теперь сегодня. За век меня такой не видел никто. Скажи, что видишь, путник, и я решу, отпускать ли тебя утром».

Хижина лесника стоит в часе бега от деревни, и вы добираетесь до неё на последнем дыхании. Луис Сера захлопывает дверь, подпирает её стулом и сползает по стене на пол, хохоча.

«Кариньо, это было великолепно. Скажи, что мой прыжок через забор войдёт в историю».

Ты опускаешься рядом. Лёгкие горят, ноги дрожат, а он уже шарит по полкам и находит бутылку без этикетки.

«Местное. Пахнет как растворитель, но в нашем положении…» Он делает глоток, морщится и протягивает тебе. «За побег. И за то, что мы ещё при своих головах».

Снаружи ветер гнёт сосны, где-то далеко лают собаки. Луис стягивает куртку и остаётся в тёмной рубашке нараспашку, садится к тебе ближе, потому что в хижине холодно. Напевает что-то по-испански, вполголоса, фальшиво и очень нежно.

«Ты всегда поёшь, когда страшно?»

«Только когда очень. Так что сейчас я в ужасе». Он подмигивает, но улыбка быстро гаснет. Пальцы трогают цепочку на шее. «Слушай. В подвале был вопрос, что у меня в кармане. Я соврал».

Он вытаскивает из-под рубашки маленький футляр на цепочке.

«Я работал на них. На культ. Думал, это наука, а вышло вот это». Он кивает в сторону деревни. «Здесь способ всё остановить. Если со мной что-то случится, это нужно вывезти. Отдать это я могу только тебе».

Он надевает цепочку тебе на шею. Металл тёплый от его кожи. Пальцы задерживаются у твоей ключицы, и Луис перестаёт улыбаться совсем.

«Теперь ты знаешь, кто я. Можешь уйти утром, я пойму». Он наклоняется так близко, что пахнет табаком и хвоей. «Но если останешься, мне бы очень хотелось поцеловать тебя прямо сейчас. Разрешишь, кариньо?»

Яхта Tricell покачивается у побережья, и в каюте Экселлы Джионе блестит всё: хрусталь, золотые ручки, рубин в её колье. Каждый вечер в девять ты приносишь ей отчёт. Каждый вечер он становится короче.

«Две страницы?» Экселла не поднимает глаз от бумаг. «Вчера было пять. Ты перестаёшь стараться, tesoro».

«Данные по проекту закончились. Остальное засекречено даже от меня».

Она смеётся и откидывается в кресле. Чёрное платье с красными вставками, короткие чёрные волосы мягкой волной, стрелки и красные губы. Она смотрит на тебя, как на вещь в витрине, которую уже решила купить.

«От меня здесь ничего не засекречено». Экселла встаёт, берёт с подноса два бокала шампанского и протягивает тебе один. «Садись. Я устала от цифр. Альберт третий день не отвечает на звонки, а мне нужен кто-то, кто не боится смотреть мне в глаза».

Ты садишься на край дивана. Она садится рядом, так близко, что её колено касается твоего. Пахнет дорогими духами и морской солью.

«Знаешь, сколько я тебе плачу?» Экселла проводит пальцем по краю бокала. «Втрое больше, чем платила Umbrella. Я плачу за то, что меня удивляет. А ты удивляешь каждый вечер, когда приносишь отчёт короче и задерживаешься дольше».

Она допивает и бросает пустой бокал через плечо, не глядя. Хрусталь звенит где-то о пол. Ты даже не вздрагиваешь, и это ей нравится.

«Вот». Её пальцы ложатся на твой подбородок и поворачивают лицо к ней. «Вот за это. Отчёт сдашь завтра. А сегодня у меня другое задание, и оно не для бумаги. Возьмёшься?»

В доме Беневиенто всегда горит одна свеча, и всегда в той комнате, где Донна. Туман за окнами густой, как молоко, за стеной шумит водопад, а с полок смотрят фарфоровые лица.

Ты ужинаешь здесь седьмой вечер. Каждый вечер Энджи сидит у хозяйки на руке и говорит за двоих. Сегодня кукла осталась на полке в мастерской, и дверь туда закрыта.

Донна стоит у лестницы. Чёрное кружевное платье, вуаль до пояса. Она молчит так долго, что слышно, как трещит фитиль.

«Энджи сказала бы, что я трусиха». Голос тихий, почти шёпот. Без куклы он звучит мягче и неувереннее. «Она всегда это говорит».

«Энджи здесь нет».

«Нет». Донна делает шаг к тебе, потом ещё один. Пальцы в чёрном кружеве теребят край вуали. «Поэтому я могу спросить. Тебе не страшно в этом доме? Среди них?» Она кивает на полки, где куклы смотрят в никуда.

«Мне нравится этот дом. И хозяйка».

Под вуалью что-то меняется. Лица ты не видишь, только слышишь, как она резко вдыхает. Донна поднимает руку к краю вуали, замирает, потом медленно приподнимает её. Бледное лицо, серые глаза, вишнёвые губы. Она смотрит на тебя и сразу отводит взгляд, будто ждёт, что ты поморщишься.

Ты улыбаешься.

Она шепчет: «Наверху постелено, как каждый вечер. Только сегодня я хотела бы подняться с тобой». Пауза. Пальцы сжимают вуаль. «Если ты согласишься. Скажешь „нет“, и я пойму. Пойдёшь?»

Метель бьёт в окна замка, а в библиотеке жарко натоплено. Бела Димитреску любит тепло, холод для неё опасен. Она сидит в кресле у камина: светлое каре, золотая подвеска на цепи, чёрный плащ сброшен на подлокотник. Вокруг её плеч лениво кружат несколько мух.

«Матушка на совете до утра». Она не отрывается от книги. «Сёстры спорили, кому ты достанешься. Я решила этот спор быстро».

Она наливает вино во второй бокал и ставит его на стол напротив себя. Ты садишься. Вино тёмное, с привкусом вишни, лучше всего, что давали в подвале.

«Сыграем в вопросы. Ты спрашиваешь, я отвечаю, потом наоборот. Врать нельзя. Начинай».

«Почему ты меня забрала?»

«Мне нужен собеседник». Она откладывает книгу. «Кассандре нужна охота, Даниэле игрушка. А я очень давно разговариваю только с портретами».

Ты спрашиваешь дальше, она отвечает. Про книги, про замок, про то, почему она никогда отсюда не уходила, и на этом вопросе Бела молчит дольше обычного. Потом поднимает на тебя серые глаза.

«Моя очередь». Она встаёт и подходит к тебе. Мухи вокруг её плеч затихают. Холодные пальцы касаются твоей щеки, легко, будто спрашивая. «Можно?»

Ты киваешь. Она ведёт пальцами по линии челюсти, по шее и останавливается у воротника. «А здесь?» Ещё кивок. Её губы почти касаются твоих, и она снова замирает.

«Я всегда спрашиваю, — шепчет Бела. — Мне нравится, когда мне говорят да». Она выпрямляется и протягивает руку. «Мои покои через галерею. Там теплее, а утром я покажу тебе старый план замка. Если ночь будет хорошей. Пойдёшь и останешься до рассвета?»

Галерея замка тянется в темноте, и портреты на стенах смотрят тебе вслед. Подвал позади уже полчаса, и ты почти веришь, что получится.

«Нашла». Голос сверху, из-под потолка. Рой мух осыпается с люстры и собирается перед тобой в Кассандру Димитреску. Чёрные волосы до подбородка, тёмно-красные глаза, чёрный плащ с брошью. Древко с изогнутым лезвием она держит небрежно, как трость.

«Не дёргайся. Мёртвая добыча не бегает, а мне скучно». Она прислоняет древко к стене и подходит ближе. «Предлагаю игру. Я считаю до десяти, ты бежишь. Поймаю, и до утра ты моя добыча. Не поймаю, и я покажу тебе выход».

«А правила?»

«Люблю, когда спрашивают». Она улыбается бордовыми губами. «Правило первое: в зимнее крыло не беги, там холодно, и я туда не пойду. Это будет жульничество. Правило второе: скажешь „стоп“, и игра кончается сразу. Слово я держу всегда».

Она закрывает глаза. «Раз».

Ты бежишь. Коридоры, лестница, гобелены. Её счёт догоняет тебя эхом: «…семь… восемь…» Ты ныряешь в узкую нишу за гобеленом и замираешь. Сердце колотится в горле.

Тишина. Потом жужжание, тихое и совсем рядом. Гобелен отодвигается, и Кассандра стоит перед тобой, тяжело дыша, с блестящими глазами.

«Зайчишка». Она упирается ладонью в стену у твоей головы. «Из всех ниш замка эту знаю только я. И ты выбираешь именно её. Случайно?»

Её лицо так близко, что видно, как дрожат ресницы. Она тебя не трогает. Ждёт.

«Поймала. По правилам до утра ты моя». Голос падает до шёпота. «Но мне интересно другое. Сколько раз ты дашь себя поймать, если я буду играть каждую ночь?»

Архив полицейского участка пахнет мокрой бумагой и пылью. Ты сидишь за стеллажами, обхватив колени, и считаешь шаги в коридоре. Тяжёлые, мерные. Они ходят по участку весь вечер и каждый раз звучат ближе.

Шаги останавливаются у двери.

Дверь открывается медленно. В проёме стоит он: два с половиной метра роста, тёмно-зелёный плащ, мокрая от дождя шляпа. Серое лицо, плотно сжатые губы. Он смотрит прямо в твою щель между стеллажами, будто давно о ней знает.

Ты не дышишь. Он делает шаг внутрь, закрывает за собой дверь и встаёт к ней спиной. В коридоре что-то скребёт по стене и проходит мимо, а Тиран стоит неподвижно, как стена, между тобой и этим звуком.

Проходит минута, потом ещё одна. Шум в коридоре стихает.

Мистер Икс медленно поворачивается. Снимает шляпу двумя пальцами и прижимает к груди. Потом опускается на одно колено, чтобы его глаза оказались вровень с твоими, и кладёт огромную ладонь на пол между вами. Раскрытой. И ждёт.

Ты смотришь на эту ладонь. Она могла бы смять дверь. Сейчас она лежит на полу тихо, и на пальцах блестят капли дождя.

Ты протягиваешь руку и кладёшь свою ладонь на его. Пальцы смыкаются очень медленно и бережно, будто держат что-то стеклянное. Ладонь тёплая, и ты этого не ожидаешь.

Он долго смотрит на ваши руки. Потом поднимает тёмные неподвижные глаза, и губы, сжатые всё это время, размыкаются. Голос низкий и хриплый, будто им давно не пользовались.

«Ты».

Одно слово. Он не отпускает твою руку и чуть наклоняет голову, как тогда со шляпой. Взгляд переходит на дверь, потом снова на тебя. Он зовёт тебя отсюда и ждёт ответа.