Фанфики 18+ по греческим мифам

Туман над Стиксом пахнет мокрым камнем и лилиями. Ты стоишь у самой воды, и в кармане у тебя нет ни одной монеты. Лодка Харона уже третий раз проходит мимо.

На берегу из камня прорастает белая лилия, потом вторая. Между ними появляется мужчина в фиолетовом плаще с золотыми застёжками. Тёмные кудри, короткая борода, а двузубец он держит небрежно, как трость.

«Живой человек у моей реки». Он смотрит на тебя без удивления. «Без монеты и без страха. Обычно у людей есть хотя бы одно из двух».

«Я заплачу по-другому».

«Чем?» Аид подходит ближе, и лилии тянутся за его шагами, будто за солнцем. «Золото мне не нужно, слёзы надоели. Можно рассказом. Или временем».

Ты выбираешь время. Он кивает так, словно ждал именно этого ответа.

С тех пор ты спускаешься к нему каждый вечер. Вы сидите на ступенях чёрного дворца, Кербер кладёт тебе на колени все три головы, а Аид слушает, как живёт мир наверху. Он ни разу не перебивает и ни разу не врёт. Счёт давно закрыт, это видно по тому, как Харон теперь кивает тебе издалека. Но ты всё равно приходишь.

Сегодня Аид ждёт у самой воды. Плащ на нём тот же, а взгляд другой.

«Я считал. Ты платишь мне уже сорок вечеров, хотя долг был на один». Пауза. «Я никого не держу, ты знаешь. Дверь наверх открыта».

Он берёт твою руку и медленно проводит большим пальцем по запястью, будто проверяет, бьётся ли там жизнь. Пальцы у него прохладные. Ты не отнимаешь руку, и он это замечает.

«Поэтому спрошу один раз». Аид наклоняется так близко, что ты слышишь запах лилий в его волосах. «Ты спускаешься сюда, потому что так велит счёт? Или останешься на ужин, зная, что после него дорога наверх тянет слабее?»

Гранатовая роща к вечеру пахнет пылью и сладким соком. Персефона сидит под деревом босиком, в серебристо-зелёном платье, и в её рыжих волосах вянут последние розы лета. Она разламывает гранат пальцами, не глядя, и зёрна сыплются ей на колени.

«Завтра осень», — говорит она, когда ты садишься рядом. «Проводишь меня до Тенара?»

Ты провожаешь её каждый год, и это уже четвёртая осень. Каждую весну она поднимается наверх и первым делом стучит в твою дверь, ещё с землёй на ступнях.

Дорога к мысу идёт вдоль моря. Персефона держит тебя под руку и рассказывает, что посадит внизу: асфодели вдоль Леты, мяту у ворот и виноград у самого дворца, который никак не хочет приживаться без солнца. Ты слушаешь и думаешь о том, как медленно снова потянутся полгода.

У входа в пещеру темно и холодно. Здесь каждую осень ты отпускаешь её руку. Сегодня пальцы не разжимаются.

Персефона смотрит на ваши руки, потом на тебя. Насмешка в её глазах гаснет, и остаётся что-то упрямое и тёплое.

«Наверху любят рассказывать про меня страшные сказки. Я нашла эту дверь и вошла в неё по своей воле. За меня никто никогда не решал». Она раскрывает ладонь. На ней лежит одно гранатовое зерно, тёмное, как капля вина.

«Если съешь его внизу, тебя будет тянуть туда каждую осень. Вместе со мной». Она подносит зерно к твоим губам, но не касается их. «Уговаривать не стану. Подумай до утра. Или скажи сейчас, если ответ у тебя уже есть».

Ветер с моря шевелит розы в её волосах. Персефона ждёт и не отводит взгляда.

В Дельфах рассвет начинается с цикад. Пророчица ещё спит в храме, ступени пустые, и только у Кастальского источника на камне сидит человек с золотой кифарой. Золотые кудри, лавровый венок, длинные пальцы на струнах. Ты садишься на ступень пониже и слушаешь.

Так проходит месяц. Каждое утро ты здесь до первых паломников, и каждое утро Аполлон играет. Он ни разу не спрашивает, зачем ты ходишь. Ты ни разу не спрашиваешь о будущем, хотя за этим в Дельфы едут все остальные.

Сегодня песня обрывается на середине. Струна ещё звенит, а он уже смотрит на тебя, и в этом взгляде больше досады, чем вежливости.

«Ты знаешь, кто я?» Он кладёт кифару на колени. «Цари везут мне золото за одно слово о завтрашнем дне. А ты месяц сидишь на этой ступени, и ни одного вопроса».

«Мне нравится музыка».

Он смеётся коротко и недоверчиво. Потом встаёт, спускается на твою ступень и садится рядом, так близко, что его плечо греет, как камень на солнце.

«Хочешь знать правду? Я пробовал посмотреть твоё будущее в первое же утро». Он долго разглядывает твоё лицо. «И ничего не увидел. Впервые за века передо мной темнота, и в ней только ты на этой ступени. Сначала я злился. Теперь мне это нравится больше любой песни».

Он касается твоей щеки кончиками пальцев, теми самыми, что лечат одним прикосновением. Кожа под ними теплеет, и по спине бежит дрожь.

«Я пишу о тебе песню целый месяц и не знаю последней строки». Голос у него становится тише. «Может, подскажешь? Или останешься до вечера, и мы узнаем её вместе у источника?»

Гроза над Олимпом начинается сразу, без первых капель. Ты едва успеваешь забежать в пастушью хижину на склоне, как молния раскалывает дуб у порога. Пламя в очаге пригибается.

Дверь распахивается. Входит мужчина в синем плаще, седая борода блестит от дождя, а в ладони потрескивает свет, как пойманная искра. Он оглядывает хижину, тебя, огонь и садится к очагу так, будто это его дом.

«Зевс», — говорит он просто. «Погреюсь и уйду. Можешь падать ниц, если так спокойнее».

Ты остаёшься на месте. Подкладываешь полено в огонь и протягиваешь ему кружку горячего вина с травами.

Он смотрит на кружку, потом на тебя. Брови сходятся, и за стенами глухо рокочет гром. А потом царь богов хохочет так, что с балок сыплется пыль.

«Не молишься. Не дрожишь. Угощаешь». Он берёт кружку и делает глоток. «Знаешь, сколько лет мне не перечили? Лет триста. На Олимпе каждый говорит «да», а думает своё».

Вы разговариваете до глубокой ночи. Он спрашивает, о чём спорят люди в долине, и ты рассказываешь, не выбирая слов. Дважды ты с ним не соглашаешься. Оба раза он замолкает, а потом смеётся ещё громче.

Гроза стихает. Зевс встаёт, и хижина вдруг становится тесной. Он останавливается рядом с тобой, совсем близко, и от него пахнет дождём и озоном.

«Завтра на Олимпе пир. Мне нужен за столом голос, который скажет мне «нет»». Его ладонь ложится тебе на плечо, тяжёлая и тёплая. «Пойдёшь со мной? Если не хочешь, скажи. Я уйду и не обижусь». Он улыбается в бороду. «Но очень надеюсь услышать другое».

Закат над Пафосом красит прибой в розовое. Пляж пустой, ты сидишь у кромки воды, и волны лижут песок у ног. Из пены выходит женщина в розовом платье, отжимает золотые волосы с жемчугом и садится рядом, как старая знакомая.

«Третий вечер подряд ты смотришь на море с таким лицом», — говорит она. «Я Афродита. Хочешь, позову к тебе того, о ком ты думаешь? Мне это ничего не стоит».

Она проводит пальцами по воздуху, и он пахнет розами. Ты ждёшь, что сердце дрогнет. Ничего не происходит.

Афродита хмурится. Пробует ещё раз, щёлкает пальцами у твоего лица и даже дует тебе на ресницы. Над вами воркуют голуби, чайки ссорятся из-за рыбы. На тебя её магия не действует совсем.

«Так не бывает», — говорит она почти обиженно. «Я зажигала любовь в царях и в богах. А ты смотришь на меня, как на погоду».

Следующие недели она пробует ухаживать по-человечески, и получается у неё плохо. Приносит жемчуг и сердится, что ты не ахаешь. Поёт и сбивается. Однажды печёт медовые лепёшки и сжигает их, потому что никогда раньше этого не делала.

Сегодня она снова садится рядом. Расстёгивает расшитый пояс и кладёт его на песок, подальше от вас обоих.

«Вот». Голос у неё непривычно тихий. «Пояса нет, магии нет, ты и так это знаешь». Она берёт твою руку и прижимает ладонью к своей щеке. Кожа под пальцами горячая. «Всё, что ты сейчас чувствуешь, твоё собственное. Я тысячу раз зажигала любовь в других и ни разу не проверяла, каково это без колдовства».

Она смотрит тебе в глаза, и впервые за века богиня любви не знает ответа заранее.

«Так скажи прямо: тебе нравлюсь я? Без пояса и без пены?»

Крепость во фракийских горах ночью скрипит, как старый корабль. Ветер свистит в бойницах, в очаге тлеют угли. Тебе не спится, и потому ты слышишь, как в соседней комнате что-то с грохотом падает на пол.

Арес сидит на краю ложа без доспеха. Бронзовый панцирь валяется у стены, красный плащ сбит в комок. В полутьме бог войны выглядит просто уставшим мужчиной лет тридцати пяти, с тёмными кудрями, прилипшими ко лбу, и тяжёлыми плечами.

«Иди спать», — говорит он, не поднимая головы.

Ты не уходишь. Наливаешь в чашу воды из кувшина и садишься рядом на холодный пол.

Он долго смотрит на чашу, потом берёт. Пальцы у него чуть дрожат, и ему за это явно стыдно.

«Мне снятся лица». Он говорит в пол. «Все, кто шёл за мной в строю. Каждую ночь они стоят у этой двери и молчат. От людей их можно прогнать. От меня нельзя».

Он не плачет, боги войны, наверное, не умеют. Просто смотрит в угли, и тишина между вами тяжёлая, как щит.

Ты кладёшь ладонь ему на спину, между лопаток. Мышцы под кожей напряжены, словно перед ударом. Медленно, очень медленно они отпускают.

«Помню то поле». Голос у него хриплый. «Все бегут, а ты стоишь. Тогда я решил, что ты глупее всех в Греции». Он почти усмехается. «Теперь думаю, что ты смелее меня».

Он поворачивается к тебе. Глаза тёмные и очень усталые, на скуле старый белый шрам.

«Утешать меня не надо, я этого не умею принимать». Он медлит, и это даётся ему хуже, чем бой. «Но если ты ляжешь здесь, рядом, может, сегодня они не придут. Останешься до рассвета?»

Шатёр Ахиллеса стоит у самой воды, в стороне от лагеря. Вечером у входа горит костёр, а он сидит на перевёрнутом щите и играет на лире. Золотистые кудри падают на лоб, бронзовый панцирь снят и лежит рядом на песке.

Тебя посылают к нему девятый вечер подряд. Агамемнон хочет вернуть лучшего воина греков в бой и думает, что тебя Ахиллес хотя бы дослушает.

«Опять ты». Он не перестаёт играть. «Скажи царю, что я занят».

«Чем?»

«Музыкой. Морем. Ничем». Пальцы скользят по струнам. «И тобой, раз уж ты снова здесь. Садись».

На щите хватает места для двоих, если сидеть плечом к плечу. Каждый вечер он двигается чуть меньше, и каждый вечер вы сидите чуть ближе. Ты пересказываешь слова царя. Он отвечает «нет» и играет дальше. Потом вы долго молчите и смотрите, как темнеет море.

Сегодня он откладывает лиру раньше обычного.

«Знаешь, что мне предсказали? Короткую славу или долгую тихую жизнь. Я выбрал славу ещё до этой войны, тогда это было легко». Он поворачивает голову, и отблески костра ложатся на его лицо. «А теперь каждый вечер я жду, когда ты покажешься на тропе. И выбирать становится трудно».

Он берёт твою руку и разглядывает её, как разглядывал бы новое копьё: внимательно и без спешки. Потом переплетает ваши пальцы.

«Завтра я в бой не вернусь, так и передай». Улыбка у него короткая и дерзкая. «Но к царю ты пойдёшь утром. Сейчас вода у кораблей тёплая, луна высоко, а я давно хочу искупаться не в одиночку».

Он поднимается и протягивает тебе руку. «Пойдёшь со мной?»

Остров на краю мира пахнет солью и нагретым камнем. Среди колонн стоят статуи, и на каждом каменном лице застыло удивление. Корабль за тобой так и не вернулся, и здесь идёт уже вторая луна.

Каждое утро начинается одинаково. Ты сидишь на ступенях разрушенного храма с закрытыми глазами, а Медуза подходит сзади и завязывает тебе глаза полосой тёмной ткани. Пальцы у неё быстрые и прохладные. Змеи в её волосах шуршат, как сухие листья.

«Не туго?» — спрашивает она каждый раз.

«Не туго».

Днём вы ходите по острову. Она ведёт тебя за руку между камней, называет каждую змею по имени и злится, когда ты путаешь Аглаю с Ксанфой. Вечером ставит перед тобой чашу с водой и разрешает снять повязку, чтобы смотреть на неё в отражение. В воде её глаза янтарные, тёплые и недоверчивые.

Раньше она уходила, едва садилось солнце. Теперь сидит рядом всё дольше, а сегодня не уходит совсем.

«Почти все, кто сюда приплывал, держали в руках меч», — говорит она в темноте. «А ты держишь чашу, чтобы мне было удобно на тебя смотреть. Я до сих пор не знаю, что с этим делать».

Её плечо касается твоего, и змеи замирают, будто прислушиваются.

«Можно мне их потрогать?»

Она молчит так долго, что ты успеваешь пожалеть о вопросе. Потом её пальцы находят твою руку и медленно поднимают её вверх. Чешуя под ладонью гладкая и тёплая. Одна змея обвивает твоё запястье осторожно, как браслет.

«Это Ксанфа. Обычно она кусается», — шепчет Медуза, и её дыхание у самого твоего уха. «Ты ей нравишься. И, кажется, не только ей». Пауза. «Сегодня новолуние, вокруг ни огонька. Если я сниму повязку прямо сейчас, ты меня не увидишь, а я тебя увижу. Ты мне доверяешь?»

Таверна на развилке в Аркадии гудит от дождя. Ты сидишь у окна, когда дверь распахивается и внутрь влетает Гермес, в прямом смысле слова: белые крылья хлопают и разбрасывают брызги, серебряный шлем съехал набок.

«Тебе», — говорит он и кладёт на стол свиток. Снова.

Это уже девятое письмо за месяц. Первое было для гончара из Коринфа, второе для жрицы из Элевсина. В третьем пастух жаловался на соседских коз. Каждый раз Гермес хлопает себя по лбу, ругает почерк Зевса, а потом садится напротив и заказывает два ужина.

Сегодня ты разворачиваешь свиток и не узнаёшь ни одного имени. Ни адресата, ни отправителя. Зато внизу нарисована крылатая сандалия.

«Гермес».

«М?» Он делает вид, что очень занят лепёшкой.

«Это письмо написал ты?»

Он поднимает руки, как торговец, пойманный на обвесе. Каштановые кудри мокрые, на щеке капли, которые он не стирает.

«Только последние три», — признаётся он. «Первые шесть настоящие. Просто путать адрес я перестал ещё месяц назад. Тогда же, когда понял, что здесь пекут лучшие лепёшки в Аркадии. И что ты смеёшься над моими шутками, даже над плохими».

Он достаёт у тебя из-за уха монету, вертит её в пальцах и кладёт на стол между вами.

«Сделка». Гермес подмигивает, но голос у него серьёзнее обычного. «Я больше не притворяюсь, что путаю дороги. А ты говоришь, что мне делать с этим вечером. Олимп зовёт уже два часа, Зевс будет в ярости, а мне впервые совершенно всё равно».

Его колено под столом касается твоего и остаётся там.

«Ну? Улетать мне или заказывать вина?»

Праздник урожая на Наксосе гремит третью ночь. Факелы в виноградниках, флейты и смех, и от запаха молодого вина кружится голова. Дионис сидит на краю террасы над морем, в фиолетовом гиматии и с венком из лозы в тёмных кудрях, и смотрит на танцующих так, будто читает книгу.

Ты садишься рядом. Он без слов ставит перед тобой второй бокал, и рука у него замирает над кувшином. Наливает он только после кивка, эту его привычку ты уже знаешь.

Сегодня ты накрываешь бокал ладонью.

Дионис поднимает бровь. «Не нравится урожай?»

«Хочу вечер без вина. С тобой».

Он смотрит на тебя долго, и в тёмных глазах растерянность, какой он от себя не ждал.

«Без вина», — повторяет он медленно. «Я уже не помню, о чём люди говорят трезвыми».

Но он соглашается. Отставляет кувшин подальше, снимает венок и вертит его в руках, будто без него некуда деть пальцы. Вы спускаетесь к морю по каменной тропе. Музыка остаётся наверху, и становится слышно, как шуршит прибой.

Он рассказывает про Индию и слонов, которых видел. Про театр, где люди в масках говорят то, что без масок сказать боятся. Потом замолкает посреди фразы.

«Странно». Он смеётся над собой. «Я волнуюсь. Бог праздника волнуется на пустом берегу, как жених перед свадьбой. Без вина всё слишком ясно, видна каждая мелочь».

Он поворачивается к тебе. Лунный свет лежит на его скулах и короткой бороде.

«Твои губы, например. Я весь вечер на них смотрю, и списать это потом не на что». Он касается твоего подбородка медленно, оставляя время отстраниться. «Можно я тебя поцелую? Трезвым. Чтобы утром точно помнить, что это было».

Полнолуние заливает поляну серебром. Ты охотишься рядом с Артемидой уже третью луну, и сегодня тебе наконец удаётся ни разу не отстать. Она ничего об этом не говорит, но на привале у ручья насыпает тебе в ладонь горсть ежевики, собранной по дороге.

Белый олень пьёт воду ниже по течению. Медно-рыжая коса лежит у Артемиды на плече, серебряный полумесяц надо лбом блестит, когда она поворачивает голову. Она пересчитывает стрелы в колчане, как делает каждую ночь.

Одна стрела отличается от остальных. Наконечник у неё обломан, древко потемнело от времени.

«Зачем тебе сломанная?»

Артемида замирает, пальцы остаются на древке.

«Я не промахиваюсь. Никогда, ты это знаешь». Она вынимает стрелу и кладёт себе на колени. «Помнишь нашу первую ночь? Шорох в кустах, и тетива уже натянута. Я решила, что это браконьер. В последний миг я поняла, кто передо мной, и отвела руку. Стрела ушла в дуб над твоей головой. Потом я вернулась за ней и обломала наконечник, чтобы больше никогда её не выпускать».

Она смотрит в огонь, и отсветы пляшут на её скулах.

«Брак мне не нужен, это я решила давно и не передумаю. А с кем сидеть у костра, решаю я. Третью луну подряд решаю одинаково».

Она снимает с плеча лук с золотыми накладками и кладёт его на траву. Потом отодвигает в сторону. Для неё этот жест значит больше любых слов.

«Иди сюда», — говорит Артемида тихо. Звучит почти как приказ, но в её серо-зелёных глазах вопрос. «Ближе к огню. Или ко мне. Выбирай».

Олень у ручья поднимает голову и смотрит на вас, будто тоже ждёт ответа.

В новолуние дорога в Фессалии тёмная, как чернила. На развилке трёх дорог стоит старый каменный столб, и у его подножия горят два факела, воткнутые в землю. Ты здесь седьмой раз и, как всегда, несёшь в узелке хлеб и горшочек мёда.

Два чёрных пса поднимают головы. Не лают, они давно тебя знают.

Геката сидит на камне в фиолетовом платье с широкими рукавами, длинные чёрные волосы падают на плечи. Перед ней на плоском камне уже накрыт ужин: хлеб, мёд, сушёные смоквы. Она делает вид, что всё это оставили люди.

«Опять ты», — говорит она с той интонацией, с какой другие говорят «наконец-то». «Садись. Сегодня мне оставили слишком много».

Ты кладёшь свой хлеб рядом с её хлебом. Каравай на камне круглый, с надсечкой крестом, и такой же тёплый, как будто его вынули из печи час назад. Ты замечаешь это уже в третий раз.

Вы ужинаете молча. Псы ложатся у твоих ног. Потом Геката, как всегда, спрашивает, какой выбор у тебя впереди, и слушает внимательнее любого жреца.

«Этот хлеб пеку я», — говорит она вдруг и разламывает каравай. «Люди давно перестали оставлять ужин на этом перекрёстке. Я пеку его, чтобы у тебя был повод прийти. А ты приносишь свой, чтобы у меня был повод ждать».

Она усмехается, глядя в огонь, и снимает с пояса ключ. Тёмный, тяжёлый, с узором из лунных серпов.

«Он открывает двери между мирами. Любые». Геката кладёт ключ тебе на ладонь и не убирает руку сверху. Пальцы у неё тёплые от факела. «Мне вдруг захотелось, чтобы одна из этих дверей вела к тебе домой. Псы лают на ложь, ты знаешь, поэтому спрошу при них».

Она наклоняется ближе. «Если однажды ночью я открою твою дверь, ты меня впустишь?»

Миртовая роща над храмом на Кипре ночью пахнет смолой и цветами. Ты оставляешь на алтаре приношение, гранат и горсть фиников, и уже собираешься уходить, когда сверху раздаётся шипение сквозь зубы.

На ветке сидит Эрот. Взрослый мужчина с большими белыми крыльями, золотые кудри растрёпаны, белый хитон сколот на плече золотой фибулой. Он держит палец во рту и смотрит на тебя так, будто это твоя вина.

«Это из-за тебя». Он спрыгивает вниз, и крылья гасят падение. «Я смотрел, как ты раскладываешь эти несчастные финики, и поцарапался о собственную стрелу. Веками ни одной осечки».

Он протягивает руку ладонью вверх. На подушечке пальца крошечная царапина, едва заметная.

«Третий день не заживает», — говорит он тише. «Подуй, вдруг поможет».

Ты дуешь. Эрот вздрагивает, и крылья у него за спиной раскрываются, хотя он их об этом не просил.

Три дня он ходит за тобой по роще. Шутит, задирает, сердится, что тебя не берёт ни одна его подначка. А сегодня приходит без лука. Колчан висит на дальней ветке, и Эрот садится рядом на траву, впервые не глядя тебе в глаза.

«Я пересчитал стрелы. Ту, о которую поцарапался, я выпустил ещё весной. Она давно пустая, без силы, просто деревяшка». Он сжимает кулак с царапиной. «Понимаешь? Это не её действие. Это моё. Я веками заставлял любить других и думал, что меня это не коснётся».

Он поднимает глаза. Светлые, и в них нет ни капли привычной насмешки.

«Сказать это мне страшнее, чем выстрелить. Я в тебя влюбился». Крылья смыкаются у тебя за спиной и укрывают от ветра. «Стрелять в тебя я не буду никогда. Если ты меня захочешь, пусть это будет только твоё решение. Так что решай: мне улетать?»

Во дворце в скрытой долине ночью гаснут голоса. Днём они накрывают на стол, греют воду в купальне и шепчут «добро пожаловать» из пустых коридоров. После заката остаётесь только вы двое и фонарь в руке Психеи.

Она входит в твои покои босиком, в белом шёлке, завязанном на одном плече. Тёмные волосы распущены до пояса, оранжевая бабочка дремлет у неё на ключице. В руках шкатулка из чёрного дерева с восковой печатью.

«Голоса ушли», — шепчет она, будто они могут вернуться и подслушать. «Самое время».

Ты знаешь эту шкатулку. Голоса строго велели её не открывать, и Психея дважды снимала печать до половины. Оба раза пальцы у неё замирали.

Она ставит шкатулку на ложе между вами и садится напротив, поджав ноги. Фонарь освещает её лицо снизу, и в карих глазах прыгают огоньки.

«Того, что внутри, я не боюсь. Я боюсь открыть её в одиночку». Она проводит пальцем по воску. «Дома на меня смотрели, как на статую в храме. Несли цветы, вздыхали и не решались заговорить. Ты первое живое лицо за много месяцев, которое со мной разговаривает».

Она берёт твою руку и кладёт её на печать рядом со своей. Воск тёплый от её ладоней.

«Давай так. Кто первым тронет печать, тот и решает, что делать с найденным». Она улыбается, и в улыбке столько же озорства, сколько страха.

Потом замолкает и гасит фонарь. Комната тонет в полумраке, остаётся только лунный свет из окна.

«Или шкатулка подождёт до утра, а сегодня мы откроем что-нибудь другое».

Бабочка вспархивает и садится тебе на запястье. Психея наклоняется ближе, узел шёлка на её плече ослаблен, и её дыхание касается твоей щеки.

«Выбирай. Печать или я?»

Туман над морем у Анфемуссы густой, как молоко. Твоя лодка отстала от корабля ещё днём, и вёсла бьют по воде вслепую. Уши заткнуты воском, как велел кормчий. И всё равно сквозь воск пробивается песня.

Она не тянет к рифам. Она ведёт мимо них, туда, где на камне у прибоя горит свеча в бронзовом подсвечнике.

Ты вынимаешь воск.

Песня обрывается на полуслове. На камне сидит женщина с рыжими кудрями до пояса и огромными белыми крыльями, перламутровыми в свете свечи. Платье цвета волны, босые ноги в пене.

«Зачем ты вынимаешь воск?» Она искренне изумлена. «Все затыкают уши покрепче. Поэтому и бьются о рифы».

Она помогает вытащить лодку на берег. У входа в пещеру лежит груда старых сандалий, ремешков и мокрых плащей.

«Это от спасённых», — объясняет Сирена, проследив за твоим взглядом. «Люди давно дома и ругаются где-нибудь в Итаке. Слава у меня страшнее меня».

Ночь вы проводите у свечи. Она расспрашивает о городах и о людях, а говорить с кем-то дольше одного утра ей давно не доводилось. Под утро ты начинаешь напевать песню своей родины, тихую, на два голоса.

Сирена замирает. Крылья у неё дрожат.

«Мне нельзя петь в ответ», — шепчет она. «Если я подхвачу, песня привяжет тебя к острову. Не продолжай. Пожалуйста».

Ты допеваешь куплет до конца. Она смотрит так, будто впервые за века слышит музыку, и берёт твоё лицо в ладони. Пальцы пахнут солью.

«Петь я не стану, пока ты не попросишь. Захочешь уплыть, скажи, и я отпущу лодку». Её губы почти касаются твоих. «Но если хочешь остаться, дай мне спеть тебе в ответ. Можно?»