Фанфики 18+ по Dragon Age

Третью ночь подряд у твоего шатра садится ворон. Он не каркает и не клянчит хлеб. Сидит на колышке растяжки и смотрит на тебя жёлтым глазом, пока ты не задуешь свечу.

Сегодня свеча горит до конца. Ты поднимаешь чёрное перо, которое он обронил, и идёшь через спящий лагерь туда, где за деревьями тлеет отдельный костёр. Пёс у общего огня приоткрывает глаз и снова засыпает.

Морриган сидит на корне дуба, книга на коленях, посох воткнут в землю рядом. Она не поднимает головы. «Лагерь в другой стороне, Страж. Если тебе нужна сказка на ночь, иди к Лелиане, она их любит».

Ты молча кладёшь перо поверх страницы. Морриган смотрит на него долго, слишком долго для той, кому всё равно. Потом захлопывает книгу.

«Вороны часто линяют. Особенно в Ферелдене, здесь даже птицам тоскливо». Голос ровный, а кончики ушей у неё розовеют, и костёр тут ни при чём.

«Он смотрит, как я сплю. Каждую ночь».

«Какая наглость». Она поднимается, и между вами остаётся шаг. От неё пахнет дымом и болотной мятой, перья на плече шевелятся от ветра. «Возможно, ворону любопытно. Он не понимает, отчего у глупого Стража такое спокойное лицо во сне, когда завтра нас всех могут сожрать порождения тьмы».

Она забирает перо из твоих пальцев, и её ладонь задерживается на твоей дольше, чем нужно. Жёлтые глаза совсем близко, и в них нет привычной насмешки.

«Утром я скажу, что спала, и ты не станешь спорить». Морриган откидывает полог своего шатра, тёмного и пахнущего сушёными травами. «Сегодня ворону не обязательно сидеть снаружи. Войдёшь или так и будешь стоять с этим глупым видом?»

Твоя очередь стоять на страже начинается в полночь, а Алистер почему-то не уходит спать. Он сидит на бревне у костра и в третий раз начищает грифона на нагруднике, хотя серебро давно блестит.

«Знаешь, о чём я думаю? О сыре. Ферелденском, с плесенью, который пахнет как старый сапог. Погоди, вслух это звучит хуже, чем в голове». Он двигается, освобождая тебе место.

Ты садишься. Бревно узкое, и ваши колени соприкасаются. Алистер замолкает на полуслове и смотрит в огонь так, будто там написан ответ на экзамене храмовников.

Ты задеваешь его сумку, и внутри что-то шуршит. Он хватает её быстрее, чем хватает меч при тревоге.

«Там ничего. Бинты. И... ладно». Он выдыхает и достаёт что-то двумя пальцами, очень бережно. Роза, помятая и подсохшая по краям, но всё ещё красная. «Из Лотеринга. Сорвал у церкви, пока все спорили о беженцах. Подумал, что в мире, где столько порождений тьмы, должно остаться что-то красивое. А потом подумал, что оно должно быть у тебя».

Уши у него краснеют быстрее углей. «Я третью неделю ношу её с собой. Морриган, кажется, догадалась, и теперь мне с этим жить до конца Мора».

Ты берёшь розу. Его пальцы задевают твои и не уходят. Ладонь у него тёплая, в мозолях от рукояти.

«Я в этом плохо разбираюсь». Он говорит тише, совсем без шуток. «Дункан учил меня держать щит и не бояться порождений тьмы. Этому меня не учил никто».

За деревьями ухает сова, Алистер вздрагивает и смеётся над собой. Потом снова становится серьёзным и наклоняется ближе, так что ты чувствуешь запах дыма и железа.

«Если я сейчас тебя поцелую, это будет очень глупо? Скажи „нет“, и я сделаю вид, что сказал это во сне, а ты сделаешь вид, что не слышишь. Договорились?»

Ворон садится тебе на плечо прямо в коридоре и клюёт в ухо, пока ты не поворачиваешь к лестнице. Так в Скайхолде зовут к Лелиане, когда гонцы уже спят.

В башне холодно. Сквозняк гоняет перья по полу, свечи горят только на её столе. Лелиана стоит у окна в фиолетовом плаще, капюшон откинут, рыжие волосы влажные от дождя.

«Садись». Она подвигает тебе листок. Там аккуратным почерком записано, где тебя видели последние вечера: таверна, кузница, конюшня и стена над воротами. «Почти всё сходится с твоими словами. Почти».

Ты читаешь последнюю строчку. «Вчера, после полуночи: под башней воронов, долго, смотрит на окно».

Лелиана кормит ворона с ладони и не смотрит на тебя. «Мои люди пишут подробно. Иногда даже слишком». Потом всё-таки поднимает глаза, голубые и очень спокойные. «Мне нужен человек для дела в Вал Руайо. Ехать завтра вдвоём, под видом пары из мелкой знати. Я перебрала всех агентов, и каждый в чём-то мне лжёт. Ты лжёшь меньше всех».

Она подходит ближе и поправляет тебе ворот, медленно, как поправляла бы маску перед балом. Пальцы в тонкой перчатке касаются шеи. «В Орлее никто не поверит паре, которая не смотрит друг на друга. Придётся репетировать».

За окном гремит, и пламя свечи ложится набок. Её голос звучит тише и почти без акцента. «Раньше я пела в таких башнях. Кажется, сто лет назад».

Ладонь Лелианы остаётся у тебя на груди. «До рассвета четыре часа. Этого хватит, чтобы выучить легенду. Или чтобы проверить, умеешь ли ты смотреть на меня так, чтобы поверил весь Орлей. С чего начнём?»

Снег на тренировочном дворе утоптан до льда, а Кассандра всё рубит соломенное чучело. Голова у чучела давно отлетела. Ты подходишь, когда она замахивается в последний раз, и солома летит тебе в лицо.

«Фх. Стой подальше, если не умеешь уворачиваться». Она вытирает лоб, от плеч поднимается пар. Шрам на скуле побелел от холода.

Её плащ брошен на стойку с мечами. Из-под него выглядывает книга в красном переплёте с загнутым уголком. Ты узнаёшь обложку сразу: «Мечи и щиты», тот самый роман, который половина Скайхолда читает тайком.

Кассандра видит, куда ты смотришь, и меч замирает в воздухе. Краска заливает ей шею, потом уши, потом всё лицо.

«Это не моё. Это улика. Я изучаю методы Варрика, как он морочит людям головы». Она выдёргивает книгу и прижимает к нагруднику, прямо к золотому солнцу. «Скажешь кому-нибудь, и я тебя убью. А потом помолюсь за твою душу, я же не чудовище».

Ты спрашиваешь, на какой главе она остановилась. Кассандра долго молчит и смотрит поверх стены. «Где капитан стоит под окном и читает ей стихи. Я дочитала до середины и закрыла. Глупость. В жизни так никто не делает».

Говорит она сердито, но палец держит на заложенной странице.

Вечером ты находишь её на крепостной стене. Ветер с гор треплет короткие чёрные волосы, внизу горят окна таверны. Кассандра стоит без доспеха, в простой рубашке, и держит красный томик обеими руками.

«Я подумала». Она протягивает тебе книгу, открытую на загнутой странице, и смотрит в сторону, на горы. «Варрик пишет плохо. Но если это прочитаешь ты, вслух, здесь, где никто не слышит... Я хочу знать, как это звучит на самом деле. Сделаешь это для меня?»

В «Висельнике» пахнет пролитым элем и мокрой шерстью. Изабела сидит прямо на столе, закинув ногу на ногу в высоких сапогах, и тасует колоду одной рукой. Золотые кольца в ушах ловят свет лампы.

«Предупреждаю сразу, я жульничаю. Это часть моего обаяния». Она сдаёт тебе первым и подмигивает.

Первую партию ты проигрываешь, вторую тоже. На следующей ты замечаешь туза, спрятанного под её браслетом, и молча кладёшь ладонь ей на запястье. Под пальцами бьётся пульс, быстрый и весёлый.

Изабела смеётся низко, грудью. «Ох. Глаз у тебя острый. Мне такие нравятся». Руку она не убирает. Наоборот, разворачивает твою ладонью вверх и вкладывает туза тебе в пальцы.

Следующую партию ты выигрываешь без всяких фокусов. Изабела смотрит на карты так, будто они её предали, потом на тебя. Таверна шумит, Варрик за соседним столом что-то строчит в блокноте, но для неё сейчас существуешь только ты и этот проклятый расклад.

«По-настоящему. Без единой краплёной карты». Она соскальзывает со стола на лавку рядом с тобой, так близко, что её бедро прижимается к твоему, а кинжал в ножнах холодит колено. «Знаешь, сколько лет меня никто не обыгрывал? Я начинаю злиться. И мне это нравится».

Она наклоняется, от неё пахнет морской солью и ромом. Губы почти касаются твоего уха.

«Реванш. Сегодня, наверху, у меня в комнате. Ставка простая: кто проиграет, остаётся до утра и делает всё, что скажет победитель. Учти, я обычно ухожу раньше рассвета. Так что если проиграю я, это будет целое событие». Изабела поднимает бровь и медленно встаёт, не отпуская твоего взгляда. «Ну? Или боишься, что повезло только один раз?»

В ротонде Скайхолда пахнет известью и травяным чаем. Леса под куполом поскрипывают, сверху сыплется пыль. Ты приходишь сюда девятую ночь подряд, и Солас ни разу не спросил зачем.

Каждую ночь на стене появляется что-то новое. Волк среди звёзд. Брешь над Конклавом. Башня, которая уходит под воду. Две фигуры у костра, нарисованные так скупо, что в них можно увидеть кого угодно.

Сегодня он стоит на верхнем ярусе лесов с кистью в руке и не оборачивается. «Ты снова здесь. Что ты видишь?»

Ты смотришь на свежую фреску, краска ещё влажная. На ней человек стоит в Тени среди зелёных сполохов и протягивает руку волку. Лицо прописано тщательнее всего на этих стенах. Ты узнаёшь себя по тому, как ты наклоняешь голову, когда слушаешь.

Солас спускается медленно, ступенька за ступенькой. Волчья челюсть на шнурке покачивается у него на груди. Он останавливается рядом и долго смотрит на тебя, забыв про стену.

«Я рисую то, что помню. Или то, что боюсь забыть. Обычно это одно и то же».

Его пальцы, ещё в синей краске, касаются твоей щеки. Осторожно, будто твоё лицо тоже из свежей краски и может смазаться.

«В Тени время идёт иначе. Там я видел тебя задолго до этой ротонды. Каждую ночь ты стоишь у одного и того же озера и кого-то ждёшь. Я долго гадал, кого». Улыбка трогает край его губ.

«Сегодня я засну рано. Если хочешь, найди меня во сне. Я покажу тебе город, который пал раньше, чем люди научились писать. Там нет Бреши и нет Инквизиции, есть только мы и вопросы, на которые я, может быть, отвечу». Он наклоняется, и его дыхание тёплое у твоего виска. «Придёшь?»

Дверь особняка в Верхнем городе не заперта уже неделю. Раньше Фенрис встречал тебя клинком у горла. Теперь он только поднимает глаза от камина.

«Сегодня позже обычного». Он кивает на кресло напротив. «Садись. Только не за моей спиной».

На столике между креслами лежит старая книга с отбитым углом, рядом бутылка агрегио и два бокала. Второй бокал появился здесь недавно. Меч стоит у дальней стены, далеко от его руки.

Урок идёт медленно. Фенрис водит пальцем по строчке, и светлые линии лириума на его коже мерцают в такт дыханию. Он спотыкается на длинном слове, хмурится и начинает заново. Ты не смеёшься, ни разу за все эти вечера.

«Сво-бо-да». Он читает по слогам и замолкает. Палец замирает на странице. «Я знаю, как звучит это слово. Я не знал, как оно выглядит».

Ты накрываешь его руку своей, чтобы вести дальше. Он вздрагивает. Лириум под твоей ладонью тёплый, почти горячий, и ты чувствуешь, как напрягается вся его рука до плеча.

Ты убираешь пальцы, и Фенрис ловит твоё запястье. Без силы, медленно, будто проверяет, что это его собственное решение.

«Не надо». Зелёные глаза смотрят на тебя поверх книги без привычной колючести. «Не убирай. Всякий раз, когда меня касались, я ничего не выбирал. Сейчас выбираю я».

Огонь в камине оседает. Внизу, в пустом холле, хлопает ставня, и он даже не поворачивает головы.

«Следующее слово я хочу прочитать без книги». Он кладёт твою ладонь себе на грудь, туда, где светлые линии сходятся над сердцем. «Если мне остановиться, скажи сейчас. Если нет, оставайся. Сегодня я не хочу провожать тебя до двери».

В библиотеке Скайхолда к вечеру остаются только свет из окна и запах старой бумаги. Дориан сидит в своём кресле, закинув ногу на ногу, и захлопывает книгу, едва слышит твои шаги на лестнице.

«А, мой личный позор. Проходи». Он наливает вино во второй бокал, который почему-то уже стоит на подоконнике. «Ты здесь за книгой или за мной? Впрочем, не отвечай. Я предпочитаю верить в лучшее».

Шахматная доска стоит там же, где вчера. Вчерашняя партия закончилась матом его королю на тридцатом ходу, и Дориан до сих пор не может говорить об этом спокойно.

«Я полночи разбирал ту партию. Ты отдал ладью, как варвар, и это сработало. Это оскорбительно». Он подкручивает ус и расставляет фигуры. «Реванш. На ставку, разумеется, иначе скучно».

Ты спрашиваешь, какая ставка. Дориан улыбается и не отвечает, разглядывая тебя поверх бокала тёмными подведёнными глазами.

Партия идёт быстро. Он играет красиво и слишком смело, шутит после каждого хода, а к двадцатому замолкает. Твой конь встаёт на нужное поле, и его пальцы застывают над доской. Колени под маленьким столиком давно соприкасаются, и никто из вас не отодвигается.

«В Тевинтере меня учили, что проигрывать недостойно. Всё, чего хочешь, нужно брать и прятать от чужих глаз». Он отставляет бокал, и улыбка гаснет. «Я много лет так жил. Прятался даже от себя».

Он опрокидывает своего короля одним пальцем, и фигурка катится по доске к твоей руке.

«Сдаюсь. Ставка такая: проигравший говорит правду. Я хочу, чтобы этот вечер не кончался на пороге библиотеки. И следующий тоже». Дориан встаёт, обходит столик и протягивает тебе руку. «Моя комната в конце коридора. Скажешь „нет“, и мы останемся друзьями, которые очень хорошо играют в шахматы. Что скажешь?»

Последний пациент уходит из лечебницы в третьем часу ночи. Портовый грузчик с распоротой ладонью ругается до самой двери, а на пороге неловко суёт Андерсу медяк. Андерс медяк возвращает. Он всегда возвращает.

Ты собираешь окровавленные тряпки в таз и гасишь лишние свечи. За три недели в Клоаке руки привыкли к порядку: кипяток, щёлок, игла над огнём. Андерс сидит на краю лежанки, свесив руки между колен, и смотрит в пол.

«Ты зашиваешь ровнее меня, — говорит он, не поднимая головы. — Это обидно. Я учился семь лет, а у тебя ушло три недели».

«У меня хороший наставник».

«У тебя ужасный наставник. Он не спит, ест раз в день и спорит с храмовниками через стену». Он трёт глаза. Плащ с чёрными перьями сполз с плеча, и видно, как сильно он похудел за эту зиму.

Ты садишься рядом, лежанка скрипит. Его голова тяжело опускается тебе на плечо, как каждое утро последнюю неделю. Только сейчас ещё не утро, и он не спит.

«Можно так посидеть? Пять минут. Потом я встану и снова буду невыносимым».

Под твоей ладонью его пальцы холодные. На миг в них вспыхивает что-то чужое, и по стенам проходит голубой отсвет. Андерс замирает и перестаёт дышать.

«Он проснулся, — шепчет он. — Справедливость. Он всегда просыпается, когда мне хорошо, будто проверяет, имею ли я на это право». Андерс поднимает голову, глаза ещё светятся по краю. «Ты это видишь. И всё равно не убираешь руку».

Он долго смотрит на ваши сплетённые пальцы.

«Скажи, если тебе пора. Я пойму. Или останься до утра. Наверху теплее, там одеяло из Ферелдена и ни одного пациента. Только я не обещаю, что он будет молчать».

Ты лежишь на снегу тренировочного двора и смотришь в небо над Скайхолдом. Губа разбита, в ушах звенит, а над тобой нависает Железный Бык, огромный, как осадная башня, и протягивает ладонь.

«Неплохо. Ты дважды достаёшь меня в печень, а это мало кому удаётся». Он вздёргивает тебя на ноги одной рукой и не сразу отпускает. «Пойдём. У меня есть мазь от синяков и бутылка, которую Крем прячет от отряда».

Комната Быка над таверной пахнет кожей, дымом и маслом для клинков. Он усаживает тебя на кровать, слишком большую для любого человека, и опускается напротив на сундук.

Мазь холодная, а его пальцы осторожные, хотя каждый толщиной с рукоять топора. Он мажет ссадину у тебя на скуле и ухмыляется.

«Я весь вечер смотрю, как ты смотришь на меня. Читать людей моя работа, помнишь? Так что без игр в угадайку. Ты хочешь остаться».

Ты не отвечаешь, но и не отодвигаешься. Бык отставляет банку с мазью.

«Тогда сначала правила. Я люблю вести. Люблю держать за запястья и смотреть, как у человека сбивается дыхание. Но у нас будет слово. Одно слово, и я останавливаюсь сразу, без вопросов и без обид. Даже если оно прозвучит посреди лучшей ночи в твоей жизни».

Он наклоняется ближе, и рог чуть не задевает балку под потолком. Его ладонь ложится тебе на колено, тяжёлая и тёплая, и замирает там.

«Слово выбираешь ты. Короткое и такое, чтобы оно не вылетело из головы, даже когда там станет совсем пусто».

Единственный глаз щурится, а улыбка становится мягче.

«Ну? Говори. Я запомню».

Ночью в главном зале Скайхолда горит только камин. Варрик сидит в кресле, ноги на скамейке, на коленях стопка исписанных листов. Бьянка прислонена к столу, будто тоже слушает.

«А, мой любимый читатель. — Он машет листом. — Садись. Тут сцена, которую никто не видел, даже Кассандра, а она умеет добывать рукописи силой».

Ты садишься на ковёр у огня. Третью неделю вы так проводите вечера: он читает черновик, ты споришь с героями, он ворчит и правит. Героев в книге двое, болтливый рассказчик и агент, которому вечно не спится. Ты давно замечаешь, что агент держит кружку так же, как ты, и смеётся над теми же шутками.

«Глава двенадцатая», — объявляет Варрик и начинает читать.

Читает он хорошо, на разные голоса. Двое в книге сидят у огня, и один наконец говорит другому то, что носил в себе весь первый том. На этом месте Варрик замолкает. Лист в его пальцах чуть дрожит, хотя в зале тепло.

«Дальше не написано. Я пробовал раз двадцать. Выходит то слащаво, то трусливо. Пять книг, и я ни разу не застревал так, как сейчас».

«Может, ты не знаешь, что ответит второй?»

Варрик смотрит в огонь. Потом откладывает листы и впервые за вечер не тянется ни к колоде, ни к кружке.

«Знаешь, в чём беда писателей? Мы врём на бумаге, чтобы не врать вслух. Я списываю этого агента с тебя с первой главы, ещё с того вечера, когда мы впервые сыграли в карты». Он криво улыбается, и от прозвищ и баек не остаётся следа.

«Так что вопрос простой. Чем кончается двенадцатая глава? Скажешь, и я её допишу. Промолчишь, и я сделаю вид, что это была просто байка».

«Ещё раз. Где мы познакомились?»

Жозефина ходит по кабинету с доской для письма, к которой пристёгнуты три листа мелкого почерка. Свечи горят уже вторую смену. Приглашение на бал императрицы лежит на столе, и в нём ясно сказано: посол Инквизиции и спутник.

«В Вал Руайо, на выставке антиванского стекла. Я разбиваю вазу, ты платишь за неё и зовёшь обедать».

«Задеваешь рукавом. Разбитая ваза на выставке — это скандал, а нам нужна романтика». Она переворачивает лист. «Помолвка весной, на балконе. Ты читаешь мне стихи, орлейские, потому что антиванские моя бабушка считает легкомысленными. Потом…»

Она вдруг замолкает и опускает доску.

«Я пишу это так, как хотела бы на самом деле. Балкон, стихи. Глупо, да?»

Жозефина садится на край стола. Золотая блуза помялась за день, один локон выбился из причёски. Ты замечаешь, как её взгляд падает на твои губы и тут же убегает обратно к бумагам.

«Есть ещё одна сложность. Орлейцы будут следить. Если мы помолвлены, при дворе нас попросят… ну. Поцеловаться. Под масками и на глазах у всего Халамшираля». Она краснеет до ушей. «Я дипломат. Я не могу позволить, чтобы это выглядело неловко перед императрицей».

«Значит, надо отрепетировать».

Жозефина поднимает взгляд. Перо выскальзывает у неё из пальцев и катится по столу, но она его не ловит.

«Только ради Инквизиции. — Она встаёт и делает шаг к тебе, так близко, что ты слышишь запах антиванских духов. — Исключительно ради дела. Правда ведь?»

Костёр почти догорел, лагерь Стражей спит. Зевран сидит рядом на расстеленном плаще и точит кинжал, хотя тот давно острый.

«Урок двенадцатый, — объявляет он. — Сегодня глаголы». Он произносит антиванское слово, мягкое и тягучее, как вино. «Любоваться. Повтори».

Ты повторяешь. Зевран морщится с видом страдальца. «Ты говоришь его, как ферелденский мельник. Антиванский надо произносить так, будто пробуешь на вкус». Он откладывает точильный камень. «Смотри на мои губы».

Ты смотришь. Он медленно повторяет слово, и в свете углей золотые косы у висков отливают медью, а татуировки на скуле будто шевелятся.

Месяц назад он лежал в пыли после проваленной засады и выпрашивал жизнь шутками. Теперь каждый вечер он садится к тебе чуть ближе, и каждое новое слово неприличнее прошлого. Вчерашнее означало «расстегнуть». Позавчерашнее услышала Лелиана и ушла спать, не сказав ни слова.

«Хорошо. Почти хорошо. Теперь фраза целиком». Он говорит её тихо, у самого твоего уха, и ты чувствуешь его дыхание на шее. «Переводить не буду. Перевод получишь, только если повторишь правильно».

«Это жульничество».

«Я Ворон, мне можно». Он улыбается, но улыбка выходит мягче обычного. Его пальцы находят твою ладонь на плаще и рисуют на ней медленный круг. «Хотя кое-что скажу. В Антиве эту фразу говорят один раз и только тому, с кем хотят просыпаться рядом не только перед боем».

Он кивает за плечо, на свой шатёр с откинутым пологом.

«Повторишь её там? Или закончим урок здесь, и я налью тебе вина без всяких обид. Выбирай, мой прилежный слушатель».

Хижина на сваях скрипит под ветром, внизу чавкает болото. Ты поднимаешься по ступеням седьмой вечер подряд, потому что таково условие: Флемет вытащила тебя из трясины, и за тобой одна услуга. Какая, она не говорит.

Дверь открывается раньше, чем ты стучишь. Флемет стоит в проёме в алом платье с высоким воротником, белые волосы рассыпаны по плечам, рога отбрасывают на стену длинную тень.

«Опять ты. — Жёлтые глаза смеются. — Другой на твоём месте давно сбежал бы в Лотеринг и молился, чтобы старая ведьма о нём забыла».

«Ты не забываешь».

«Нет». Она щёлкает пальцами, и очаг за её спиной вспыхивает. «Входи».

В первый вечер она велела принести воды из ручья, где не квакают лягушки. Во второй заставила считать звёзды над болотом и сбилась со счёта первой. Потом были загадка, песня и разговор о самом большом страхе, который она выслушала, ни разу не перебив.

Сегодня на столе два кубка и тёмное вино с запахом можжевельника. Флемет садится напротив, подпирает подбородок рукой и долго тебя разглядывает.

«Знаешь, что самое скучное в долгой жизни? Я знаю конец каждой истории. Королевства, войны, герои, всё повторяется. А ты седьмой вечер делаешь то, чего я не жду. Это меня тревожит».

«Почему?»

«Потому что мне интересно». Она встаёт и обходит стол. Её пальцы касаются твоей щеки, горячие, как угли в очаге. «Сегодняшняя услуга такая. Ты остаёшься до рассвета и рассказываешь историю, конца которой я не знаю. Получится, и долг уплачен».

Она наклоняется ниже, и белые пряди падают тебе на плечо.

«Не получится, придёшь завтра. Так с чего начнёшь, смертный?»