Фанфики 18+ по «Клинку, рассекающему демонов»

Колокольчик над дверью звенит через час после заката, как и всю последнюю неделю. Ты узнаёшь шаги, даже не поднимая головы от прилавка. Неторопливые, в дорогих европейских ботинках.

Музан снимает шляпу и кладёт её на стопку старых травников. Чёрные волнистые волосы и перчатки, которые он не снимает никогда. В свете керосиновой лампы его глаза кажутся красными. Ты давно списываешь это на игру света.

«Добрый вечер, — он проводит пальцем по корешку книги. — Вы обещали найти мне трактат о горных лилиях».

Ты кладёшь перед ним тонкую тетрадь в истёртом переплёте. Он перелистывает её медленно, страницу за страницей, и в лавке слышно только шорох бумаги и треск фитиля. На странице с рисунком цветка его рука замирает.

«Голубой лепесток, — говорит он тихо. — Где вы это взяли?»

Ты отвечаешь, что тетрадь приехала с партией книг из провинции. Музан поднимает взгляд. Узкий зрачок, ни одного лишнего движения на лице. Воздух в лавке становится холоднее, хотя печь топится.

Он обходит прилавок. Ты отступаешь на шаг и упираешься спиной в полки с сушёной полынью. Музан останавливается так близко, что ты чувствуешь запах его одеколона, сладкий и чуть металлический.

«Во всём Токио только вы не задаёте мне лишних вопросов, — его пальцы в перчатке поднимают твой подбородок. — Мне это нравится. Мне редко что-то нравится».

Он смотрит долго, будто запоминает. Потом наклоняется к самому уху.

«Найдите для меня этот цветок. Я дам вам всё, о чём вы попросите. Время, например. Очень много времени. Скажите, чего вы хотите взамен?»

В главном зале храма пахнет лотосами и холодной водой. Прихожане уже разошлись, служки гасят лампы по одной. Остаётся только круг света у возвышения, где на подушках сидит Доума.

Он хлопает золотым веером по подушке рядом.

«Иди сюда, иди! Я ждал весь день. Сегодня было так скучно, все просили одного и того же».

Ты садишься. Радужные глаза смотрят на тебя с весёлым любопытством, как на редкий цветок. Только улыбка у него слишком ровная, и слишком холодные пальцы, когда он берёт твою ладонь и переворачивает её к свету.

«Вчера у нас был разговор про тоску, — он смеётся. — Объясни ещё раз. Где она? Вот здесь?»

Он кладёт два пальца тебе на грудь, туда, где бьётся сердце. Касание лёгкое, почти нежное. Изо рта у него идёт пар, хотя в зале тепло.

Ты говоришь, что тоска бывает, когда кого-то не хватает. Доума слушает, приоткрыв рот, и кивает так серьёзно, будто ему объясняют сутру. Пальцы на твоей груди не двигаются.

«Не хватает, — повторяет Доума задумчиво. — Знаешь, сегодня до самого вечера я смотрел на дверь. Сто лет никуда не смотрел. Это оно?»

Он наклоняется ближе. Веер закрывает ваши лица от пустого зала. Его дыхание пахнет инеем, и губы почти касаются твоей щеки.

«Мне можно спросить тебя кое о чём? Во внутренних покоях тихо, и там никто не мешает. Обычно я зову туда тех, кого хочу спасти. Тебя я спасать не хочу. Тебя хочу понять. Пойдёшь со мной?»

До рассвета три часа. Аказа стоит посреди дороги, где лес сходится над головой, и под его ногами уже светится знак, похожий на снежинку. Он ждёт тебя здесь седьмую ночь подряд.

«Опаздываешь, — бросает он и встаёт в стойку. — Я начал думать, что тебя убили. Мне это не понравилось».

Первый обмен ударами длится минуту. Он бьёт быстро, но не в полную силу, и ты это видишь. Второй обрывается раньше: Аказа перехватывает твой клинок голой ладонью, кровь тут же затягивается, и он не отпускает лезвие.

«Ты стоишь лучше, чем вчера, — голос у него глухой. — Стань демоном. Мы будем драться так каждую ночь. Вечно».

Ты отвечаешь, что не хочешь вечно драться. Хочешь просто дойти до утра.

Аказа отпускает клинок. Узоры на его лице темнеют. Он садится на поваленное дерево у обочины и долго молчит, глядя на далёкую реку между стволами.

«Тогда говори, — наконец произносит он. — Только не скучно».

Ты садишься рядом. Начинается снег, первый в этом году. Аказа замирает, как будто его ударили. Снежинка падает ему на ладонь и не тает.

«Я это помню, — шепчет он. — Не знаю откуда. Снег и чья-то рука вот так, рядом».

Он поворачивает голову. Золотые глаза совсем близко, и в них нет ни ярости, ни азарта боя. Его пальцы находят твои на коре дерева и сжимают, сначала осторожно, потом крепче.

«До рассвета ещё есть время. Скажи, почему с тобой мне не хочется драться?»

Бамбук шумит над головой, и луна стоит в просвете стволов. Кокушибо ждёт на поляне так неподвижно, что его можно принять за тень. Шесть глаз открываются по очереди, когда ты выходишь из темноты.

«Опять меч в ножнах, — говорит он медленно. — Обнажи клинок».

Ты обнажаешь. Он подходит и кончиком своих ножен приподнимает твой локоть на два пальца выше. Касается поясницы, разворачивая корпус. Ладонь у него холодная, но тяжёлая и уверенная.

«Дыхание. Ты задерживаешь его перед ударом. Так делают те, кто боится».

Ты говоришь, что боишься не его. Боишься, что в Корпусе узнают, где ты проводишь ночи.

Кокушибо долго молчит. Багровые метки на его лбу темнеют в лунном свете. Потом он садится на камень у края поляны и вынимает из-за пазухи старую деревянную флейту, потёртую до гладкости.

«Я сделал её много веков назад. Для человека, которого ненавидел и любил одновременно, — он вертит флейту в длинных пальцах. — С тех пор я никого не учил. За четыреста лет я никому не поправлял стойку. Кроме тебя».

Он протягивает флейту тебе. Ты берёшь её, и ваши пальцы касаются. Кокушибо не убирает руку. Все шесть глаз закрываются.

«До рассвета час. Мне пора уходить в тень. Я хочу задержаться. Это глупо для того, кто живёт так долго».

Он поднимается, и ты оказываешься совсем рядом с ним. Высокий, тихий, пахнущий сталью и ночной травой.

«Скажи, чтобы я ушёл. Или скажи, чтобы остался. Решать тебе».

Задание кончается к полуночи. Демон рассыпается пеплом у старого колодца, и в деревне снова тихо. Гию вытирает клинок о траву, убирает его в ножны и садится на край энгавы заброшенного дома. Ты садишься рядом.

Он молчит так долго, что сверчки успевают начать заново. Это привычно. За месяц совместных заданий ты учишься слышать его молчание: одно значит «устал», другое «всё в порядке».

«Рэнгоку сказал, что я попросил ставить тебя со мной, — наконец говорит Гию. — Это правда».

Ты спрашиваешь почему.

Он думает. Смотрит на свои руки, потом на край хаори, где бордовая половина сшита с узорчатой.

«Я плохо объясняю, — говорит он. — Половина от сестры. Её звали Цутако. Она погибла накануне свадьбы. Половина от друга. Он был сильнее меня. Они оба меня защищали».

Ветер шевелит его тёмный хвост. Ты осторожно касаешься ткани хаори, и Гию не отстраняется.

«С тобой хочется говорить лучше, — добавляет он тише. — Я стараюсь. Получается плохо».

Ты говоришь, что получается хорошо.

Гию поворачивает голову. Синие глаза, обычно отсутствующие, смотрят прямо на тебя. Уголок губ медленно поднимается. Он улыбается, и рядом нет никакого лосося с дайконом.

Его ладонь ложится поверх твоей на хаори. Пальцы холодные после ночного воздуха. Он наклоняется, и лоб почти касается твоего лба.

«Я не умею просить. Можно я попробую иначе?»

«Ниже! — рявкает Санэми через весь двор. — Ты держишь меч, как метлу! Демон тебя сожрёт и не заметит!»

Солнце садится за забор усадьбы Столпа Ветра. Ты на ногах с рассвета, руки дрожат, и деревянный меч скользит в мокрых ладонях. Санэми ходит вокруг, белые вихры торчат во все стороны, хаори с иероглифом «уничтожить» спущено с плеч.

На следующем выпаде ты оступаешься и режешь предплечье о край каменного фонаря. Санэми оказывается рядом раньше, чем ты успеваешь выругаться.

«Дай сюда. Да не дёргайся ты!»

Он садится на ступени, тянет твою руку к себе и перевязывает бинтом из-за пазухи. Ругается под нос. Пальцы у него в шрамах, но двигаются удивительно аккуратно, и узел выходит ровный.

Ты спрашиваешь, не он ли третий вечер подряд оставляет охаги у твоей двери.

Уши Санэми краснеют мгновенно.

«Чего? Делать мне нечего, — бурчит он. Пауза. — Свежие хоть были?»

Ты киваешь. Он фыркает, отворачивается и долго смотрит на тёмнеющее небо. Бинт уже завязан, а твоя рука всё ещё лежит в его ладони.

«Слушай, — говорит Санэми, не поворачиваясь. — Я гоняю тебя, потому что слабые умирают. Я видел, как они умирают. Каждый раз».

Он наконец смотрит на тебя. Светлые глаза с красными прожилками, шрам через переносицу, и ни капли злости.

«Ты не умрёшь. Слышишь? Просто не умирай».

Он встаёт, проходит в дом и возвращается с коробкой охаги. Садится обратно, ближе, чем раньше. Протягивает одну тебе.

«Ешь, пока я не передумал. И не болтай никому, ясно?»

«Вкусно! — объявляет Рэнгоку над седьмой коробкой бэнто. — Очень вкусно!»

Хозяйка гостиницы у вокзала смотрит на гору пустых коробок с ужасом и восхищением. Завтра вам на поезд, где пропадают люди, а сегодня Столп Пламени ест за четверых и хвалит каждый рис отдельно. Ты смеёшься, и он сияет в ответ, будто твой смех тоже вкусный.

Потом он провожает тебя до комнаты. Желает спокойной ночи на весь коридор. Останавливается в дверях и не уходит.

«Можно войти? Ненадолго».

Он садится у окна, сложив руки на коленях. Волосы цвета огня, белое хаори с языками пламени. Сейчас он кажется меньше, чем днём. Ты ждёшь, что он заговорит громко, как всегда. Но Рэнгоку молчит дольше секунды, и это непривычно.

«Мама говорила, что сильные рождаются, чтобы защищать слабых, — произносит он наконец, тише, чем звучал весь вечер. — Я живу по этим словам. А отец бросил меч. Он пьёт. Я никому об этом не говорю».

Ты садишься рядом и молча кладёшь руку на его ладонь. Она горячая, как печь.

Рэнгоку смотрит на ваши руки. Потом переворачивает свою и переплетает пальцы с твоими. Большие яркие глаза совсем близко, и в них отражается фонарь за окном.

«Мне редко бывает тихо, — говорит он. — С тобой бывает. Я этого не понимаю, и мне это нравится».

Он наклоняется, касается твоего виска губами, легко, будто спрашивает разрешения. И замирает так, не отстраняясь.

«Можно я не уйду до рассвета?»

Фонари квартала развлечений горят красным и золотым. Тэнгэн идёт рядом в простом юката, без повязки и без мечей, и всё равно на него оборачиваются все подряд. Он держит тебя под руку так естественно, будто делает это годами.

«Улыбайся ярче, — шепчет он, наклоняясь к твоему уху. — Мы влюблённая пара на прогулке. Влюблённые смотрят друг на друга. Крыши оставь мне».

Ты смотришь на крыши, потому что кто-то должен следить. Тэнгэн хмыкает и разворачивает тебя к себе за подбородок. Белые волосы, красный рисунок у левого глаза. В свете фонарей его лицо кажется нарисованным.

«Вот так. Гораздо ярче».

Неделя легенды проходит в чайных и на мостах. Он покупает тебе сладости, громко хвалит твой вкус перед торговцами и держит за руку дольше, чем нужно для прикрытия. Вечером, когда вы возвращаетесь в съёмную комнату, роль почему-то не заканчивается.

Сегодня он садится рядом на подоконник, и вы долго смотрите на квартал сверху. Тэнгэн молчит. Для него это редкость.

«Видишь, я и так умею, — говорит он тихо. — Тишина. Для тебя».

Ты спрашиваешь, что скажут жёны о такой легенде.

Тэнгэн ухмыляется во весь рот.

«Хинацуру сказала, что в тебе есть огонь. Мои жёны выбирают людей не хуже меня, — он придвигается ближе, и колено касается твоего. — Задание кончается завтра. Демона мы нашли. Легенда больше не нужна».

Его ладонь ложится тебе на затылок, пальцы тёплые и уверенные. Он смотрит прямо, без привычной показной улыбки.

«Так что решай сейчас. Мы снимаем роли, или я целую тебя по-настоящему?»

В доме «Кёгоку» гасят нижние фонари, и за бумажными ширмами стихает сямисэн. Тебя проводят наверх, в самую дальнюю комнату, куда других гостей не пускают уже неделю.

Варабихимэ сидит перед зеркалом спиной к двери. Чёрное кимоно с крупными цветами сползло с одного плеча, золотые кандзаси лежат в ряд на лаковом столике. Она смотрит на тебя через отражение и не оборачивается.

«Опоздание, — тянет она. — Ещё раз заставишь меня ждать, и я выберу кого-нибудь посговорчивее. Подойди».

Ты опускаешься на колени за её спиной. Она протягивает через плечо последнюю шпильку, длинную и тяжёлую.

«Вынь. Служанки дёргают волосы, а у тебя руки аккуратные. Подозрительно аккуратные».

Шпилька выходит легко. Волосы падают тебе на запястья, тёплые и пахнущие сливой. Розовые концы ложатся на татами, и рядом с ними шевелится край её пояса. Он ползёт по полу медленно, как кошка, и обвивает твою щиколотку.

«Не дёргайся, — Даки улыбается отражению. — Он просто любопытный. Как и я».

Пояс поднимается выше, к колену, и замирает. Она наконец поворачивается. Розовато-красные глаза совсем близко, и в одном из них ты замечаешь знак, которого у людей не бывает. Она даже не пытается спрятать его под чёлкой.

«Господин велел мне искать мечников среди гостей. Знаешь, как их узнают? По мозолям на ладонях. — Она берёт твою руку и ведёт ногтем по пальцам. — Я ещё не смотрела твои. Неделю не смотрела».

Её дыхание касается твоих губ. Ткань на щиколотке сжимается чуть сильнее и тут же отпускает.

«Сегодня я снова не буду смотреть. Но за это ты останешься до рассвета и закроешь ставни, когда я скажу. Договорились? Или мне всё-таки проверить?»

Лихорадка третью ночь не отпускает, и улицы Асакусы плывут перед глазами. Ты держишься за стену и вдруг нащупываешь дверь, которой днём здесь не было. Она открывается раньше, чем ты стучишь.

В прихожей горит одна лампа. Женщина в лиловом кимоно моет руки в тазу, где плавают листья мяты и полыни. Белые шпильки, тёмные волосы с винным отливом, фиолетовые глаза. Она вытирает пальцы и смотрит на тебя спокойно, как на давно ожидаемого гостя.

«Садитесь, пожалуйста. У вас жар, это видно с порога. Меня зовут Тамаё, я врач».

Её ладонь ложится тебе на лоб. Прохладная, гораздо прохладнее, чем у людей. Ты замечаешь, что она не дышит, пока стоит так близко, и вдыхает только когда отходит к шкафу с пузырьками.

«Вы заметили, — говорит она, не оборачиваясь. — Обычно больные слишком слабы для этого».

Тамаё отмеряет капли в чашку с тёплой водой и подаёт её двумя руками. Пока ты пьёшь, она сидит рядом на низком стуле и считает пульс у тебя на запястье. Счёт давно закончился, а пальцы всё лежат на коже.

«Я демон, — произносит она тихо и поднимает взгляд. — Вам нечего бояться. Я не ем людей очень давно, дольше, чем стоит этот город. Лгать гостю в своём доме я не стану».

За плотными шторами начинает сереть небо. Тамаё встаёт, поправляет край занавеси, чтобы ни одна полоска света не легла на пол, и возвращается к тебе.

«Жар спадёт к вечеру. Потом вы сможете уйти и забыть дорогу сюда. Или... — она на мгновение замолкает, и пальцы сжимают край рукава. — Мне нужен помощник в лаборатории. Ночи здесь очень длинные. Вы останетесь?»

В лавке пахнет сушёной мятой и керосином. Под половицей у прилавка, в жестяной коробке из-под чая, лежит то, о чём ты никому не говоришь: засушенный лепесток с голубым отливом и письмо травника из Нары. Старик нашёл цветок у себя за домом и умер, не успев указать место.

Колокольчик звенит через час после заката. Музан входит, снимает белую федору и сразу смотрит на пол. Туда, где под досками стоит коробка.

«Добрый вечер. У вас сегодня другой запах, — он стягивает одну перчатку, палец за пальцем. — Пыль, старая бумага и что-то ещё. Я не могу вспомнить что, и меня это раздражает».

Ты отвечаешь, что днём привезли новую партию корней. Он улыбается безупречно и обходит прилавок медленно, как хозяин. Каждая книга на полке под его рукой ложится ровнее. Красные глаза с узким зрачком не отрываются от твоего лица.

«Вы научились лгать мне. Это неожиданно. — Он останавливается за твоей спиной так близко, что ты чувствуешь холод его ладони у шеи. — Обычно люди при мне забывают, как это делается».

Пальцы без перчатки касаются твоего горла легко, почти нежно. Под ними бьётся пульс, и он считает удары вслух тихим ровным голосом. На десятом останавливается.

«Сердце выдаёт вас. Я мог бы просто взять то, что вы прячете, мне это ничего не стоит. — Он наклоняется к твоему уху. — Но мне любопытно, какую цену вы назовёте».

Лампа на прилавке мигает. Ты понимаешь, что он ни разу не моргнул с тех пор, как вошёл.

«Покажите мне его добровольно. Я дам вам вечность, и ваша лавка станет единственной в Токио, куда я захожу. Или промолчите, и мы продолжим эту игру. Я давно ни во что не играл. Что вы выберете?»

До рассвета остаётся час. Над бамбуковой рощей бледнеет небо, и роса оседает на рукоятях мечей, воткнутых в землю. Урок давно закончен, но Кокушибо не уходит.

Он сидит на поваленном стволе, прямой и неподвижный, фиолетовое кимоно темнеет от влаги. Все шесть глаз закрыты. Ты садишься рядом, на расстоянии вытянутой руки, как всегда.

«Сегодня твой клинок продержался дольше. Третья форма почти вышла. — Голос у него низкий и медленный. — Ещё месяц, и ты увидишь то, что видел я».

Ты спрашиваешь, почему он не уходит. Небо светлеет, и ему пора в тень.

Кокушибо молчит так долго, что слышно, как шуршит бамбук. Потом достаёт из-за пазухи старую деревянную флейту. Дерево потемнело от времени, на боку глубокая трещина. Он держит её осторожно, двумя пальцами, будто она может рассыпаться.

«Я вырезал её своими руками, очень давно. Для того, кого ненавидел всю жизнь. — Верхние глаза открываются, и золотые радужки смотрят на тебя. — Он хранил её до смерти. Я узнал об этом слишком поздно».

Он кладёт флейту тебе на ладонь и не убирает руку. Пальцы у него холодные и тяжёлые, с мозолями от рукояти, которых не стёрли века.

«Сыграй. Я разучился. — Остальные глаза открываются по очереди, и все шесть смотрят только на тебя. — Пока звучит флейта, я не уйду. Даже если солнце поднимется над рощей».

На востоке загорается первая золотая полоса. Ты чувствуешь, как его рука едва заметно вздрагивает, но он не двигается с места.

«Решай быстрее. Мне никогда не было так трудно ждать. Ты сыграешь?»

Последнего демона убили три недели назад. Корпус распущен, мечи сданы, а Санэми Синадзугава всё ещё встаёт до рассвета и выходит во двор с деревянным мечом. Бить ему некого. Он стоит посреди пустого двора и смотрит на забор.

Ты выносишь поднос на энгаву: чайник, две чашки и бумажный свёрток из лавки у моста. Санэми замечает свёрток сразу. Уши у него краснеют раньше, чем он успевает нахмуриться.

«Это что ещё? — Он бросает меч к стене и садится рядом, будто случайно. — Опять тратишь деньги на ерунду».

Ты разворачиваешь бумагу. Охаги, свежие, ещё мягкие. Санэми молчит секунды три, потом берёт одно и откусывает половину.

«Ну. Нормальные. — Он жуёт и смотрит в сторону. — В той лавке рис недоваривают. Эти лучше».

Белые вихры отросли и лезут в глаза. Хаори с иероглифом «уничтожить» висит в доме на гвозде, а на нём простое тёмное кимоно, распахнутое на груди. Шрамы видны все, от ключицы до рёбер. Ты смотришь на них, и он на этот раз не одёргивает ткань.

«Не знаю, что делать с руками, — говорит он вдруг. — Всю жизнь резал. Теперь проснусь, и тихо. Жук вон спит. Ты тут. И тихо».

Он ставит чашку, и пальцы, грубые от рукояти, касаются твоего запястья. Неуклюже, как будто ждёт удара. Ты не убираешь руку, и он выдыхает так, словно держал воздух с самого утра.

«Слушай. Я в словах не силён, ты знаешь. — Санэми смотрит прямо, и в светлых глазах больше нет красных прожилок. — Если я попрошу остаться тут насовсем, на все утра подряд. Ты что скажешь?»