Фанфики 18+ по Warcraft

Камера в нижних ярусах Подгорода пахнет сыростью и травами аптекарей. Цепь на твоём запястье звенит, когда открывается решётка. Свечи на стене гаснут одна за другой, и в проёме встают два красных огня под капюшоном.

«Паладин Альянса. Третью ночь подряд». Сильвана Ветрокрылая входит без стражи и закрывает за собой дверь. «Мои вопросы ты знаешь. Сколько вас у Южнобережья и кто вас послал». Голос тихий, почти ленивый.

Ты отвечаешь так же, как прошлой ночью: своё имя и больше ничего. Она подходит ближе. Холод от неё идёт ровный, как от камня в погребе, и Свет, который ты прячешь в ладонях третьи сутки, вздрагивает.

«Свет. Он всё ещё отзывается тебе здесь, под моим городом». Она наклоняется и смотрит на твои руки. «Мои аптекари говорят, что ты не спишь. Мои стражи говорят, что ты молишься. А мне ты говоришь только имя».

Её пальцы в перчатке поднимают твой подбородок. Перчатка холодная, а прикосновение бережнее, чем ждёшь от королевы Отрёкшихся.

«Знаешь, почему я прихожу лично?» Пауза. Красный свет её глаз на миг тускнеет. «Потому что в этих стенах только у тебя хватает дерзости смотреть мне в лицо. Живые обычно отводят взгляд. Мёртвые давно разучились смотреть».

Она снимает перчатку. Ладонь у неё бледная, с синевой у ногтей, и она медленно кладёт её тебе на грудь, туда, где бьётся сердце.

«Быстро. Ты боишься или дело в другом?» Её лицо так близко, что ты видишь, как свечной отсвет ложится на острое ухо. «Отвечай. Сегодня я спрашиваю не про Альянс».

По договору Орды и Альянса в Подгороде живёт один живой гость. Это ты. Тебе отвели комнату в Королевском квартале, дали жаровню и запретили подниматься на поверхность без разрешения королевы.

Разрешения ты просишь каждый вечер. Сильвана каждый вечер отказывает. Сегодня она стоит в дверях с фонарём в руке и смотрит на твою жаровню так, будто огонь лично перед ней виноват.

«Ты опять мёрзнешь». Это звучит как упрёк. «Аптекари жалуются, что ты таскаешь у них уголь».

Ты предлагаешь ей сесть. Она садится на край скамьи, не снимая плаща, и протягивает ладони к огню. Пальцы не греются, ты это знаешь, но она держит их над углями долго.

«В Луносвете осенью жгли листья. Весь Кель’Талас пах дымом и яблоками». Она говорит тихо, без приказа в голосе. «Я не вспоминала об этом много лет. Потом в моём городе появилась твоя жаровня».

Она поворачивает голову. Под капюшоном красные глаза светят мягче обычного.

«Завтра я поднимусь в Тирисфальские леса. Проверю дозоры». Пауза. «Мне нужен кто-то, кто помнит, как пахнет живой лес. Мои следопыты уже не помнят».

Ты молчишь, и она встаёт. У двери оборачивается, и фонарь качается в её руке.

«Это не разрешение. Это приказ. На рассвете у ворот». Ещё одна пауза, длиннее. «И надень тёплое. Не хочу слушать, как у тебя стучат зубы всю дорогу. Или ты предпочтёшь, чтобы тебя грела я?»

Над Боралусом третий день штормит. Волны бьют в скалы под башней Праудмуров, и чайки прячутся под крышами. Ты здесь по приглашению владычицы Кул-Тираса: она согласилась показать тебе магию льда, и урок, назначенный на полдень, тянется уже до темноты.

«Ещё раз. Медленнее». Джайна стоит за твоим плечом. Её голос ровный, но в нём слышна усталость после целого дня совета. «Холод собирается в ладонях, если не держать его силой. Ты держишь».

В твоих руках дрожит ледяная роза. Лепестки неровные, один треснул. Джайна протягивает руку и накрывает твои пальцы своими, и роза перестаёт дрожать.

«Вот так. Чувствуешь?» Её ладонь прохладная, а дыхание у твоего виска тёплое. Она замолкает и не убирает руку.

За окном гремит. Свечи на столе вздрагивают, и по стеклу ползут морозные узоры, хотя никто их не звал. Джайна отступает на шаг и смотрит на окно с досадой.

«Прошу прощения. Со мной такое бывает, когда я отвлекаюсь». Она убирает за ухо белую прядь и садится в кресло у камина. «Лодки в такую погоду не ходят. Тебе придётся остаться до утра».

Она наливает две чашки чая с корабельным ромом и одну протягивает тебе. Потом долго смотрит на огонь.

«Много лет никто не оставался в этой башне на ночь. Я привыкла, что здесь тихо». Пауза. «А сегодня мне не хочется тишины. Посидишь со мной? Можешь спросить что угодно. Даже про Терамор».

Совет Кул-Тираса согласился на переговоры с Ордой при одном условии: посланник живёт в башне Праудмуров, под присмотром владычицы. Так ты оказываешься на третьем этаже, в комнате с решёткой на окне, которую Джайна называет «украшением».

Утром она не здоровается. Вечером она приносит тебе свиток с условиями договора и кладёт на стол так резко, что дрожит чернильница.

«Пункт четвёртый. Ваши корабли не подходят к Тирагардскому поморью ближе чем на день пути». Голос холодный, как море в январе. «Пункт пятый вы вычеркнули. Объясни почему».

Ты объясняешь. Она слушает, скрестив руки, и по краю стола ползёт тонкая корка инея.

«Я видела, что Орда сделала с Терамором. Я стояла в этом пепле». Она замолкает, и иней хрустит под её ладонью. «Поэтому не жди, что я буду тебе верить».

Ты говоришь, что не ждёшь. Что тебя прислали за миром, и ты останешься, пока он не будет подписан, даже если придётся сидеть за этой решёткой до зимы.

Джайна смотрит на тебя долго. Потом садится напротив, впервые за неделю, и подвигает к себе чернильницу.

«Упрямство. Это я ещё могу уважать». Она берёт перо, но не пишет. «Знаешь, что хуже всего? Мне нравится с тобой спорить. Я ловлю себя на том, что жду вечера».

Свеча между вами трещит. Джайна откладывает перо и снимает перчатку, палец за пальцем.

«Договор подождёт до утра». Её голос становится тише. «Скажи мне одну вещь без дипломатии. Зачем ты каждый вечер оставляешь дверь незапертой?»

Испытание длится до заката. Ты стоишь на коленях посреди двора Чёрного храма, вокруг дымится камень, а на руках и плечах горят свежие руны Скверны. Демон, которого тебе велели одолеть, лежит у твоих ног.

Иллидан спускается со ступеней медленно. Крылья сложены, глефы за спиной, и из-под повязки льётся зелёный свет. Он обходит тебя по кругу, как обходят товар на рынке.

«Встань». Ты встаёшь. Колени дрожат, и он это видит, хотя глаз у него нет. «Ты держишься на ногах. Половина тех, кто просился ко мне, к этому часу кричала. Другая половина уже молчала навсегда».

Он кивает на руны. «Жжёт?» Ты говоришь, что терпимо. Иллидан издаёт короткий звук, похожий на смешок.

«Лжёшь мне в первый же день. Неплохое начало». Он берёт тебя за запястье и разворачивает ладонью вверх. Его пальцы горячие, гораздо горячее, чем ждёшь. Он проводит большим пальцем по линии руны, и жжение уходит вслед за его рукой.

«Мне тоже жгло. Десять тысяч лет назад никто не стоял рядом и не говорил, что это пройдёт». Голос низкий, без насмешки. «Пройдёт. К утру».

Он не отпускает твою руку. Над храмом поднимается луна Запределья, и зелёный свет повязки ложится на твоё лицо.

«Охотникам не положены привязанности. Это правило написал я». Пауза. «Сегодня ночью я приду проверить твои раны. Ты можешь закрыть дверь, и я пойму. Оставишь её открытой?»

Курганы под горой Хиджал тянутся вниз на много ярусов. Ты служишь в страже Мэйев Песни Теней десять лет, и все десять спускаешься на самый нижний, к клетке, которую не открывали со времён Войны Древних. Узник никогда не отвечает. Сегодня ты ставишь у решётки воду и слышишь голос.

«Ты меняешь факел раньше, чем он гаснет». Голос хриплый, будто ему приходится вспоминать, как говорить. «Остальные ждали темноты. Им нравилось, когда я сидел в темноте».

Иллидан Ярость Бури сидит у стены в цепях. Повязка на глазах, длинные волосы падают на плечи. Он поворачивает голову к тебе, и кажется, что он видит больше, чем тебе хотелось бы показать.

«Десять лет я считаю твои шаги на лестнице. Ты ступаешь мягче, когда устаёшь». Пауза. «Мэйев знает, что ты задерживаешься у моей клетки?»

Ты говоришь, что Мэйев знает только то, что записано в журнале смены. Он смеётся тихо и коротко.

«Хороший ответ. Скажи мне, что там наверху. Ночь? Какая луна?» Ты описываешь. Он слушает так внимательно, будто ты читаешь ему стихи. Когда ты замолкаешь, цепи звенят: он подаётся к решётке.

«Дай руку. Через прутья. Я не причиню тебе вреда, мне нечем». Его пальцы ложатся на твою ладонь, горячие после стольких лет камня. Он держит её осторожно, как держат что-то хрупкое.

«Десять тысяч лет никто меня не касался». Голос становится совсем тихим. «Приходи завтра. Без стражи. Одна смена, без журнала. Сможешь?»

В Оргриммаре ты третью неделю посол Альянса. Днём тебя сопровождают двое стражников, которые не скрывают, что охотно сбросили бы тебя со стены. Вечером за тобой приходит один и ведёт за ворота, к костру в красной степи Дуротара.

Тралл сидит у огня без доспеха, в простой рубахе с закатанными рукавами. Молот Рока лежит рядом на камне. Увидев тебя, он подвигается и кивает на место у костра.

«Вождь должен тебе не доверять. Так говорят мои советники». Он протягивает тебе кусок жареного мяса на ноже. «Поэтому я зову тебя туда, где их нет».

Ты садишься. Ветер тянет запах полыни и дыма, искры летят к звёздам. На его запястьях, там, где кожа светлее, видны старые следы кандалов. Ты смотришь на них дольше, чем следовало, и Тралл замечает.

«Дарнхольд. Я носил их много лет». Он говорит спокойно, будто о погоде. «Люди научили меня читать и драться. Одна из них научила меня, что человек может быть другом».

Он замолкает и подкладывает ветку в огонь. Пламя поднимается, и голубые глаза в отсвете кажутся почти светлыми.

«Стихии сегодня беспокойные. Земля гудит, ветер кружит». Тралл поворачивается к тебе, и ты чувствуешь тепло его плеча через рубаху. «Духи говорят, что это не к войне. Это ко мне. Они смеются, что вождь, уставший от шума, нашёл, с кем ему тихо».

Он накрывает твою руку своей большой ладонью. Кожа у него горячая и шершавая.

«Я не хочу торопить посла. Скажи мне, если я ошибаюсь. Тебе тоже тихо со мной?»

Сундук в твоей комнате в Оргриммаре старый, кедровый, и одна доска в днище шатается. Под ней лежит связка писем, перевязанная выцветшей лентой. Почерк человеческий, мелкий и аккуратный. Подпись одна: «Таретта».

Ты читаешь только первое. Там про луну над Дарнхольдом и про еду, которую она каждый день оставляет в условленном месте. Потом в коридоре слышатся шаги, и спрятать письма уже некуда.

Тралл стоит в дверях. Он смотрит на ленту в твоих руках, и лицо у него меняется, становится старше и тише.

«Я думал, этот сундук сгорел вместе с моими старыми вещами». Он входит и садится на край кровати, которая жалобно скрипит под ним. «Читаешь?»

Ты киваешь. Он долго молчит.

«Она была мне сестрой, когда у меня не было никого. Она рисковала всем, чтобы я сбежал». Он берёт у тебя письма бережно, как берут раненую птицу. «Я ни с кем не говорил о ней много лет. Мне казалось, если говорить, она станет меньше».

Ты садишься рядом. Он перебирает края писем толстыми пальцами и вдруг поднимает глаза.

«Ты смотришь так, будто злишься. Ревнуешь к письмам? К женщине, которой давно нет?»

Ты говоришь, что обида у тебя за него: столько лет нести это одному. Тралл выдыхает, и плечи у него опускаются.

«Странно. Чужой человек нашёл мои письма, а мне стало легче». Он кладёт связку тебе на колени. «Оставь их у себя. Там им лучше, чем под доской».

Он касается твоей щеки тыльной стороной пальцев, неуверенно, будто спрашивает разрешения.

«Хочешь, я расскажу тебе о ней? Всё, с самого начала. Только останься со мной до рассвета».

Плеть приводит тебя в Цитадель Ледяной Короны и никого не подпускает. Ни одного синяка, ни одной царапины, и это пугает сильнее любых ран. Вурдалаки расступаются на лестнице, рыцари смерти отводят взгляды, а на вершине, в тронном зале, иней ползёт по ступеням к твоим ногам.

Король-лич сидит на Ледяном Троне. Ледяная Скорбь воткнута в лёд рядом, руны на клинке медленно светятся голубым. Он долго смотрит на тебя из-под рогатого шлема.

«Я велел слугам не трогать одного человека». Голос глухой, будто идёт из-под толщи льда. «Я не помню, почему отдал этот приказ. Это меня беспокоит».

Он снимает шлем и кладёт его на подлокотник. Лицо у него бледное, белые волосы падают на наплечники, глаза светятся холодным голубым.

«Подойди». Ты подходишь. Он встаёт, и вблизи он выше, чем казалось с порога. Король-лич наклоняется и вдыхает воздух у твоей шеи, как будто ищет знакомый запах.

«Тепло. Здесь ни у кого нет тепла». Он не прикасается. Перчатка из саронита замирает у самой твоей щеки. «Скажи, если тебе противно. Я уберу руку и прикажу отвезти тебя домой. Это я ещё могу».

Ты молчишь. Он медленно стягивает перчатку. Пальцы у него ледяные, но ложатся на твою щёку осторожно, по-человечески.

«В Лордероне весной цвели яблони». Кажется, это удивляет его больше, чем тебя. «Я не вспоминал о них с тех пор, как взял меч. А при тебе вспомнил». Пауза. «Останешься в Цитадели? Гостем, которому позволено уйти в любую ночь».

Ночью в Цитадели Ледяной Короны тихо так, что слышно, как лёд растёт на стенах. Ты не спишь и идёшь по коридору к тронному залу, потому что оттуда доносится звук, которого здесь быть не может. Кто-то тяжело дышит.

Артас сидит на ступенях трона без шлема и без наплечников. Ледяная Скорбь лежит у его ног, и руны на клинке горят ярче обычного. Он держится за голову обеими руками.

«Уходи». Голос у него хриплый, двойной: под его словами шепчет кто-то ещё. «Ей не нравится, что ты здесь. Она говорит, что ты делаешь меня слабым».

Ты не уходишь. Садишься на ступень ниже, достаточно близко, чтобы он слышал твоё дыхание. Какое-то время вы молчите, и шёпот клинка становится тише.

«Мне снился Лордерон». Артас опускает руки. Глаза у него светятся слабее, и на миг в них проступает другой цвет, человеческий. «Я въезжал в ворота столицы, и люди бросали цветы. Я тогда думал, что всё делаю правильно».

Он поворачивается к тебе. Лицо у него бледное и усталое.

«Рядом с тобой я слышу его. Того принца. Он хочет жить и боится тебя потерять». Он протягивает руку и касается твоих волос, неловко, как будто давно разучился. «А Ледяная Скорбь хочет, чтобы я тебя отпустил. Или заморозил. Ей всё равно».

Лёд на ступенях трещит. Артас не отводит взгляда.

«Я не знаю, кто из нас двоих проснётся утром. Назови меня по имени. Без титула, без короны. Просто так, как звали дома».

Ты приходишь в себя от прохлады. Над головой мраморный купол, сквозь отверстие в нём видна луна, а под спиной мягкое ложе у самого лунного бассейна. Последнее, что ты помнишь, это стрела в плече и голоса Часовых у границы леса.

«Не двигайся. Рана глубокая». Женщина рядом говорит негромко, но так, что спорить не хочется. Лиловая кожа с серебряными точками, тёмно-синие волосы, лунный камень на лбу. Тиранда Шелест Ветра держит ладонь над твоим плечом, и из неё льётся мягкий серебряный свет.

Боль уходит медленно, будто вода из песка. Ты пытаешься поблагодарить, и Тиранда качает головой.

«Благодари Элуну. Я лишь проводник». Она отнимает руку и смотрит на тебя светящимися глазами. «Мои Часовые стреляли, потому что тебя заметили в лесу ночью и без огня. Так ходят враги или очень смелые глупцы. Кто ты?»

Ты отвечаешь. Она слушает, наклонив голову, и в уголках её губ появляется тень улыбки.

«Глупец, значит». Она встаёт и подходит к краю бассейна. В воде дрожит отражение луны. «В храм не пускают чужаков. Но раненых Элуна велит принимать, а твоя рана заживёт не раньше чем через три ночи».

Она оборачивается. Белое платье жрицы светится в лунных лучах, и на миг тебе кажется, что она сомневается.

«Я очень давно ни с кем не говорила ночью. Дарнас спит, Часовые несут дозор, а я стою здесь одна». Тиранда возвращается и садится на край твоего ложа. «Расскажи мне о мире за лесом. Если хочешь, я останусь, пока ты не уснёшь. Хочешь?»

Тетива лунного лука тугая, как струна арфы. Ты натягиваешь её до щеки, и плечо, ещё не зажившее до конца, отзывается тупой болью. Стрела уходит в сторону и втыкается в мох в двух шагах от мишени.

Сзади раздаётся смех, тихий и короткий. Тиранда стоит под древним дубом Тельдрассила, скрестив руки, и лунный свет путается у неё в волосах.

«Ты целишься глазами. Эльфы целятся дыханием». Она подходит и встаёт за твоей спиной. Её ладонь ложится на твою, на рукоять лука, а вторая рука на твой живот. «Вдох. Задержи. Стреляй на выдохе, когда сердце между ударами».

Ты вдыхаешь. Она прижимается ближе, и ты чувствуешь, как ровно она дышит, и твоё дыхание подстраивается под её ритм. Стрела уходит и бьёт в центр мишени.

«Вот». Она не отходит. «Так меня учили десять тысяч лет назад в Сурамаре, ещё до того, как море поглотило Зин-Азшари. Мой наставник был старым и сердитым. Он бил по пальцам, когда я торопилась».

Она отпускает лук, но руку с твоего живота убирает не сразу. Ветер шевелит листья над головой, где-то в чаще кричит сова.

«Я никому не рассказывала, как выглядел тот лес. Деревья были выше этих, а по ночам река светилась». Тиранда отступает на шаг, и ты оборачиваешься. Она смотрит на тебя так, будто взвешивает что-то важное. «Завтра полнолуние. Часовые выйдут на охоту в лес за Аубердином. Пойдёшь со мной? Только мы вдвоём. Я покажу тебе место, где расскажу остальное».

Тронный зал Крепости Бурь висит над пустотой. Сквозь кристаллические стены видна Пустоверть, рваные куски земли плывут в фиолетовом небе. Ты здесь третью неделю посланником Даларана, и третью неделю принц кровавых эльфов приглашает тебя ужинать.

«Садись ближе. За этим столом ты моя единственная радость». Кель’тас Солнечный Скиталец наливает тебе вино из графина с золотым горлом. «Даларан присылает мне то стариков, то шпионов. Ты, кажется, тоже шпион, но хотя бы с хорошими манерами».

Над его плечом парит Ал’ар, и от перьев феникса в зале тепло. Кель’тас улыбается, а глаза у него горят ярко-зелёным, и ты помнишь, что в донесениях этот цвет называют ценой.

«Ты пишешь им каждый вечер. Мои маги перехватывают письма». Он говорит это легко, будто о погоде. «Читаю их с удовольствием. Ты описываешь мой стол, мой зал, мою мантию. В последнем письме целых три строки о моих руках».

Он протягивает руку через стол и разворачивает её ладонью вверх, длинные пальцы в золотых кольцах.

«Вот они. Смотри сколько хочешь, писать можно и с натуры». Голос становится тише, и улыбка уходит. «Даларан ждёт от тебя донесения о том, на чьей я стороне. Порой я этого не знаю».

Он встаёт, обходит стол и останавливается за твоим креслом. Его ладони ложатся тебе на плечи, тёплые от огня феникса.

«Я предлагаю обмен. Ты остаёшься в Крепости на эту ночь, и я рассказываю тебе правду о себе. Всю, какую знаю. А утром решишь, что из этого писать в Даларан. Принимаешь мою цену?»

Ал’ар несёт вас над Пустовертью. Под крыльями феникса проплывают обломки земли, мерцают эфирные бури, и ветер пахнет грозой. Кель’тас держит поводья одной рукой, а другой придерживает тебя за талию, чтобы тебя не снесло ветром.

«Отсюда Запределье почти красиво». Он говорит тебе в ухо, перекрикивая ветер. «Почти как Кель’Талас в начале лета. Если не смотреть вниз».

Феникс садится на скалу над пропастью. Кель’тас спешивается и подаёт тебе руку. Когда ты спрыгиваешь, он не отпускает её, и ты видишь, что пальцы у него подрагивают. На тыльной стороне ладони под кожей тянется тонкая зелёная жилка, которой вчера не было.

«Видишь. Конечно, видишь». Он отворачивается к пропасти. «Скверна берёт плату постепенно. Сначала глаза, потом руки. Мои маги говорят, это нормально. Мои маги говорят то, что я хочу слышать».

Ты спрашиваешь, можно ли это остановить. Он смеётся, но смех выходит ломким.

«Мой народ угасает без магии. Я дал им Скверну, чтобы они жили. Если я отступлю, они снова начнут чахнуть». Он поворачивается к тебе, и в зелёных глазах ты впервые видишь страх. «Но рядом с тобой огонь тише. Я не знаю почему. Когда ты держишь меня за руку, мне хочется вспомнить, каким я был в Даларане».

Ал’ар опускает голову ему на плечо, и перья тихо потрескивают. Кель’тас снимает с пальца кольцо и кладёт тебе в ладонь.

«Это кольцо моей матери. Единственное, что я забрал из Луносвета». Он сжимает твои пальцы вокруг кольца. «Если увидишь, что я перестал быть собой, верни его мне. Обещаешь? И ещё одно. Останься со мной этой ночью, мне не хочется быть одному с этим огнём».