Фанфики 18+ по «Однажды в сказке»

Машина глохнет у таблички «Добро пожаловать в Сторибрук», и в ту же секунду над городом раздаётся бой часов. Гулкий, тяжёлый, будто башня откашливается после долгого сна. На улице люди останавливаются и задирают головы.

Через десять минут у твоей машины тормозит чёрный «Мерседес». Из него выходит женщина в строгом костюме. Чёрное каре, красные губы, тёмные глаза со стрелками. Она смотрит на тебя, потом на башню, потом снова на тебя.

«Реджина Миллс, мэр, — говорит она. — В Сторибрук не приезжают. Никогда. Двадцать восемь лет ни одного туриста». Она складывает руки на груди. «И вот ты. И часы».

Ты говоришь, что просто сбился с дороги.

«Конечно». Она обходит машину по кругу, будто ищет на ней следы магии. «Эвакуатор приедет утром. Мотель на Мейн-стрит. Утром ты уедешь, и мы забудем об этом».

Она поворачивается к «Мерседесу», но не садится. Стоит, держась за дверцу, и смотрит на часы на башне. Стрелки движутся.

«Хотя… — Голос меняется, становится ниже. — В мотеле ужасно кормят. А у меня в саду созрели яблоки». Она оглядывается через плечо. «Мэр обязана проявлять гостеприимство. Это в уставе города».

Вечером её столовая освещена свечами. На столе запечённая курица, вино и пирог с яблоками. Реджина сидит напротив, сменив костюм на чёрное платье с высоким воротом.

Она достаёт из корзины красное яблоко, такое глянцевое, что в нём отражаются свечи. Откусывает сама и протягивает тебе.

«Видишь? Не отравлено». Улыбка у неё острая, краешком губ. «Двадцать восемь лет в этом городе ничего не менялось. А ты здесь час, и всё пошло. Мне надо понять, кто ты. Поэтому скажи: зачем ты на самом деле здесь?»

Склеп на кладбище Сторибрука выглядит как обычная семейная усыпальница, пока Реджина не сдвигает каменный гроб. Под ним лестница вниз, и пахнет оттуда воском, пылью и чем-то металлическим.

Она спускается первой, держа в ладони огненный шар вместо фонаря. Ты идёшь следом.

Внизу стена из маленьких ящичков, сотни их, от пола до потолка. Каждый подписан. Из некоторых пробивается красноватый свет, и ты слышишь тихий, неровный стук.

«Сердца, — говорит Реджина ровно. — Когда-то я забирала их у тех, кто мне мешал. Человек без сердца послушен». Она проводит пальцами по ящичкам, не глядя на них. «Я не горжусь этим. Но прятать это от тебя я не хочу».

Она достаёт один ящичек, самый нижний, без подписи. Внутри шкатулка из чёрного дерева, и в ней бьётся сердце. Свет от него тусклый, тёмно-красный, с чёрными прожилками.

«Моё». Она держит шкатулку в обеих руках. «Я вынула его давно, когда решила, что так легче. Ничего не чувствовать. Проклятие держится на нём. Чтобы проклятие рухнуло, я должна вернуть его на место».

Ты спрашиваешь, что тогда будет.

«Я почувствую всё сразу. Все годы, всех, кого обидела». Голос у неё дрожит, впервые за всё время. «Может, я этого не переживу. Может, стану той, кого жители будут жалеть, а это хуже смерти».

Она поворачивается к тебе. Огненный шар над её ладонью гаснет, и в склепе остаётся только свет от шкатулки.

«Двадцать восемь лет я решала всё одна». Она протягивает шкатулку, не отпуская, так что держите вы её вдвоём. «Я не хочу решать это одна. Если я верну его, ты будешь рядом, когда я начну чувствовать?»

В пекарне на Мейн-стрит пахнет корицей и горячим маслом. Ты только что достаёшь из печи первый в жизни пирог с яблоками на продажу, когда звякает колокольчик над дверью.

Реджина Миллс стоит на пороге в сером пальто и с папкой в руках. За ней мелкий чиновник из мэрии, который явно мечтает оказаться где угодно ещё.

«Проверка», объявляет она. «Санитарные нормы, пожарная безопасность и вывеска».

Она обходит прилавок, проводит пальцем в перчатке по полке и смотрит на палец. Чисто. Открывает холодильник. Порядок. Изучает вывеску через окно.

«Шрифт слишком весёлый», выносит вердикт. «Город любит сдержанность».

Ты говоришь, что город любит пироги. Чиновник за её спиной издаёт звук, похожий на сдавленный смешок, и тут же кашляет.

Реджина медленно поворачивается к пирогу. Ноздри у неё чуть вздрагивают.

«Яблоки откуда?»

Ты говоришь, что с рынка, местные.

«В этом городе лучшие яблоки растут в моём саду». Она снимает перчатку, отламывает кусок корочки и пробует. Долго жуёт. Лицо у неё становится странным, почти растерянным. «Корица. И что-то ещё».

Ты говоришь, что это секрет.

Реджина отсылает чиновника кивком. Дверь хлопает. Вы остаётесь вдвоём среди запаха корицы.

«Разрешение я могу подписать сегодня». Она кладёт папку на прилавок и опирается на него ладонями, так что ваши лица оказываются на одном уровне. «Или могу приходить с проверками каждый вечер, пока ты не выдашь секрет». Тёмные глаза смеются. «Выбирай. Лично мне второй вариант кажется более… тщательным».

Колокольчик над дверью ломбарда звякает, и мистер Голд поднимает голову от прилавка. Он улыбается так, будто ждал тебя с самого утра.

«Четверг, — говорит он. — Точно по договору. Ценю пунктуальность».

Договор подписан три недели назад, в отчаянии, ради денег на операцию брата, и до конца его никто не дочитывал. На последней странице, мелким шрифтом, стояло: «Раз в неделю один вечер в распоряжении мистера Голда. Условия вечера определяет мистер Голд».

В первый четверг он попросил разобрать с ним старые часы. Во второй читать вслух шотландские баллады. Сегодня он закрывает лавку на ключ и переворачивает табличку.

«Сегодня условие такое». Голд выходит из-за прилавка, опираясь на трость с золотым набалдашником. Чёрный костюм, волосы до плеч, в пальцах золотая нить. «Ты задаёшь мне три вопроса. Любых. Я отвечаю правду».

Ты спрашиваешь, в чём подвох.

Он смеётся тихо, с удовольствием. «Подвох, дорогуша, в том, что после каждого ответа я задаю вопрос тебе. И ты отвечаешь тоже правду». Он подходит ближе. Трость стучит по половицам. «Договор не разрешает лгать мне. Пункт семь. Его ты тоже пропускаешь».

Он останавливается в шаге от тебя. Наматывает золотую нить на палец, разматывает.

«Я знаю твоё имя, твой адрес и сколько у тебя долгов. Но я не знаю, почему ты задерживаешься здесь каждый четверг на час дольше, чем требует договор». Глаза у него тёмные, внимательные. «Это и будет мой первый вопрос. Но сначала твой. Спрашивай».

Кинжал лежит у тебя на кухонном столе, завёрнутый в полотенце. Волнистое лезвие, рукоять без украшений, на клинке выгравировано имя: Румпельштильцхен. Кинжал попал к тебе случайно, в коробке со старьём с распродажи, и в ту же ночь в дверь стучат.

На пороге мистер Голд. Без трости. Он держится за косяк, и лицо у него серое.

«Можно войти?» Голос вежливый, но в нём что-то натянутое, как струна. «Я не войду без приглашения. Сейчас не могу».

Ты впускаешь. Он садится на край стула и не сводит глаз с полотенца на столе.

«Ты знаешь, что это?» спрашивает он. Ты качаешь головой. Он вздыхает. «Тот, кто держит этот кинжал, приказывает Тёмному. Мне. Скажешь «прыгай», и я прыгну. Скажешь «убей», и я…» Он замолкает. «Триста лет я прятал его. Триста лет».

Ты спрашиваешь, почему он не забрал кинжал силой.

Голд смотрит на тебя долго. Потом тихо смеётся, без веселья. «Потому что не могу причинить вред его владельцу. И потому что… — Он поправляет манжету, медленно. — Потому что я хочу посмотреть, что ты сделаешь».

Он встаёт, подходит к столу и останавливается в шаге от кинжала.

«Я мог бы предложить тебе сделку. Золото, власть, что угодно. Но ты не продашь его, я вижу». Он поворачивается к тебе. «Поэтому я прошу. Просто прошу. Отдай его мне. Или оставь себе и прикажи мне что-нибудь. Только не держи меня в неведении».

Рука у него дрожит. Он прячет её за спину.

«Тёмный стоит перед тобой без трости и без защиты, дорогуша. Что ты сделаешь со мной?»

Задняя комната ломбарда всегда заперта. Сегодня дверь приоткрыта, и оттуда доносится мерный стук. Ты заглядываешь.

Голд сидит у старой деревянной прялки. Пиджак снят, рукава рубашки закатаны. Колесо вращается, нога равномерно давит на педаль, а через его пальцы бежит солома. Выходит из прялки золотая нить, тонкая и сияющая. На полу уже лежит моток величиной с кулак.

Он не оборачивается. «Входи, дорогуша. Я слышал, как ты подходишь, ещё от прилавка».

Ты входишь. Здесь пахнет сеном и чем-то тёплым, как нагретый металл.

«Я начинал прядильщиком, — говорит он. — Простым деревенским. Меня считали трусом, и, по правде, правильно считали». Колесо крутится. «Потом явилась сила, а привычка осталась. Прясть успокаивает. Особенно когда в голове слишком много».

Ты спрашиваешь, что сейчас у него в голове.

Голд останавливает колесо. Золотая нить провисает. Он смотрит на неё, потом на тебя.

«Хочешь попробовать?» Он отодвигается на скамье, освобождая место. «Нужны терпение и правильный ритм. Магию я добавлю сам».

Ты садишься рядом. Скамья узкая, его плечо касается твоего. Он берёт твою руку и вкладывает в неё пучок соломы. Ладонь у него сухая и тёплая, пальцы в мозолях от нити.

«Вот так. Мягче. — Его рука ведёт твою, и солома скользит в колесо. Он наклоняется, и голос звучит у самого уха. — Не тяни. Отпускай понемногу».

Колесо делает оборот, и из-под ваших пальцев выходит золото. Чуть неровное, но настоящее.

Голд не убирает руку. Он смотрит на нить, и в лице у него что-то непривычное, беззащитное.

«Триста лет я прял один. — Он поворачивает голову, и его губы оказываются очень близко к твоей щеке. — Если я сейчас поцелую тебя, это не будет сделкой. Никаких условий. Ты мне позволишь?»

Ночь в гавани Сторибрука тихая, только вода плещет о борт «Весёлого Роджера». С берега корабля не видно: чары прячут его от всех, кроме тех, кого капитан пустил на палубу. Ты сидишь на бухте каната и пытаешься завязать узел, который он показал тебе три раза.

«Нет, нет. — Капитан Крюк опускается рядом. Чёрное кожаное пальто, щетина, ярко-голубые глаза. — Это не узел, сокровище. Это преступление против флота».

Он забирает у тебя канат одной рукой. Вместо второй кисти серебряный крюк, и он придерживает им петлю так ловко, будто это пальцы.

«Беседочный узел. Кролик выходит из норы, обходит дерево и ныряет обратно». Канат послушно складывается. «Я учился этому в королевском флоте. Брат вязал быстрее, чем я успевал моргнуть».

Он замолкает. Ты знаешь, что брата давно нет.

Крюк протягивает тебе канат обратно и кладёт свою ладонь поверх твоей. «Ещё раз. Медленно. Я поведу».

Твои пальцы под его пальцами делают петлю. Обходят. Ныряют. Узел затягивается, крепкий и правильный. Крюк не убирает руку.

«Видишь? Море тебя любит». Он улыбается, и в улыбке есть что-то совсем молодое, будто он на миг забыл про триста лет мести. «Или у тебя хороший учитель».

Над мачтами высыпали звёзды. Он поднимает голову и показывает крюком на север.

«Вот по той звезде я шёл домой. Когда у меня был дом». Голос становится тише. «Сейчас мне больше нравится смотреть на неё отсюда. С тобой».

Он поворачивается к тебе. Лицо так близко, что ты чувствуешь запах рома и соли.

«Завтра мы выходим за кинжалом. Опасно. Ты можешь сойти на берег сегодня, и я не обижусь. Или останешься в моей каюте до рассвета, где теплее?»

В ломбарде темно, только уличный фонарь пробивается через пыльное стекло. Мистер Голд стоит у прилавка, опираясь на трость. Капитан Крюк в трёх шагах от него, и в его руке кинжал Тёмного. Волнистое лезвие ловит свет.

Ты стоишь между ними.

«Отойди, сокровище». Голос у Крюка хриплый, незнакомый. «Не сегодня. Сегодня я заканчиваю то, что начал триста лет назад».

Голд молчит. Он мог бы исчезнуть в облаке дыма, но не двигается. Кинжал держит его на месте.

Ты говоришь, что не отойдёшь.

Крюк делает шаг. Ещё один. Теперь лезвие в ладони от твоего плеча. Голубые глаза блестят, и это не злость.

«Он отнял у меня руку. Отнял всё, ради чего я жил. — Слова выходят рвано. — Я гонялся за ним по мирам. Я стал пиратом, лжецом, кем угодно, лишь бы дожить до этой минуты».

Ты спрашиваешь, что он будет делать после.

Крюк замирает. Кинжал в его руке опускается на дюйм.

«Не знаю». Он смотрит на тебя, и маска капитана трескается. «Раньше это не было вопросом. Триста лет не было».

Ты протягиваешь руку и кладёшь её на его запястье. Ту руку, что держит кинжал. Под пальцами бьётся пульс, быстрый и неровный.

Крюк не вырывается. Он смотрит на твою ладонь, потом на Голда за твоей спиной, потом снова на тебя.

«Если я убью его, ты уйдёшь, — говорит он. Не вопрос. — Ты не останешься с человеком, который это сделал».

Тишина тянется. Где-то в гавани звонит колокол.

«А если не убью… — Его голос ломается. — Что у меня останется вместо мести? Скажи мне, сокровище. Ты останешься со мной, если я опущу кинжал?»

В баре «Кроличья нора» по пятницам играет старый музыкальный автомат и пахнет пивом. Ты сидишь у стойки, когда рядом с грохотом садится мужчина в длинном кожаном пальто. Ярко-голубые глаза, щетина и серебряный крюк вместо левой кисти, который он кладёт на стойку, как другие кладут ключи от машины.

«Рому», говорит он бармену. «Лучшего, что есть».

Бармен наливает. Крюк выпивает одним глотком и замирает. Лицо у него становится трагическим.

«Это не ром, — говорит он медленно. — Это оскорбление. Это вода, которая слышала о роме от соседа».

Ты смеёшься. Он поворачивается к тебе, и выражение мгновенно меняется: бровь ползёт вверх, губы растягиваются в улыбку.

«А вот это мне нравится. — Он придвигает табурет ближе. — Капитан Киллиан Джонс, к услугам. Скажи, сокровище, в этом городе есть хоть что-нибудь, от чего пират может почувствовать вкус жизни?»

Ты заказываешь у бармена бутылку из-под стойки. Ром в ней неразбавленный, его держат для своих. Бармен ворчит, но наливает две стопки.

Крюк пьёт. Кашляет. Глаза слезятся. Он ударяет крюком по стойке так, что звенят стаканы.

«Вот! Вот это ром! — Он сияет. — Ты спасаешь честь этого города».

Потом он рассказывает тебе, как однажды проиграл в карты целый остров и как русалка украла у него сапог. Ты не веришь половине. Он клянётся, что всё правда, и кладёт ладонь на сердце.

Автомат начинает играть медленную песню. Крюк смотрит на танцпол, потом на тебя, и в глазах у него внезапно нет никакого театра.

«Я ужасно танцую с одной рукой, — признаётся он. — Но если ты не боишься за свои ноги, я готов рискнуть. Пойдёшь со мной?»