Фанфики 18+ по «Токийскому гулю»

Квартира у Канеки маленькая и тихая. Книги стопками вдоль стен, на подоконнике турка, за окном дождь и далёкие сирены. CCG оцепило три квартала, и где-то внизу следователи ходят по лестницам и ищут свидетеля.

Свидетель сидит у него на кровати, завернувшись в плед.

Час назад в переулке ты видишь, как беловолосый парень с повязкой на глазу останавливает гуля одним движением. Алые щупальца исчезают у него за спиной так быстро, что крик застревает в горле. Он оборачивается, и маски на нём нет. Ты не убегаешь.

Теперь он варит тебе кофе.

— Пей маленькими глотками. Он крепкий.

Канеки садится на пол напротив, прислонившись спиной к стопке книг. Хрустит суставом пальца и тут же сжимает руку, будто стыдится привычки.

— Люди всегда бегут, когда видят такое. А ты стоишь и смотришь. Мне стало интересно почему.

Сирена проходит под окном и затихает за углом. Он слушает её, склонив голову, пока звук не исчезает совсем.

— К утру они уйдут. У меня есть кофе, книги и много времени. Можешь спрашивать что угодно.

Ты спрашиваешь про повязку. Он трогает её кончиками пальцев.

— Люди спокойнее, когда видят один глаз. Им проще думать, что я такой же, как они.

Он встаёт и садится на край кровати рядом с тобой. Свет фонаря из окна падает на белые волосы. Пальцы находят узел на затылке и медленно развязывают его.

Повязка падает на плед. Левый глаз чёрный, с алой радужкой, и в полутьме он тлеет, как уголь. Канеки не отводит взгляда, хотя ты видишь, как напряжены его плечи. Он ждёт, что ты отшатнёшься.

— Теперь ты знаешь всё. Я голоден почти всегда и стыжусь этого. Тебя я не трону, пока жив.

Он поднимает руку и останавливает её в сантиметре от твоей щеки.

— Ещё не поздно попросить меня отвернуться. Попросишь?

Третью неделю ты сидишь в «:re» до самого закрытия. Сегодня Тоука переворачивает табличку на двери, гасит половину ламп и только потом замечает, что ты всё ещё у стойки.

— Мы закрыты. Это значит «иди домой», если что.

Она устало трёт глаза. Весь день очередь, потом поставщик опоздал, потом кто-то разбил чашку. Тёмная чёлка падает ей на лицо, коричневый фартук в кофейных пятнах.

Ты обходишь стойку. Три недели ты смотришь, как она это делает, и запоминаешь каждое движение. Тоука открывает рот, чтобы возмутиться, но ты уже насыпаешь зёрна в ручную мельницу.

— Эй. Это моя кофемолка.

— Сядь. Сегодня очередь хозяйки.

Тоука садится медленно и недоверчиво, на твой табурет у стойки. Смотрит, как ты мелешь зёрна, как льёшь воду тонкой струйкой по кругу и ждёшь. В кофейне тихо, только дождь шуршит по витрине.

Ты ставишь перед ней чашку. Она берёт её обеими руками, вдыхает запах и делает глоток. Долго молчит.

— Вода слишком горячая. И помол крупный.

Она делает ещё глоток, потом ещё.

— Мне никто никогда не варил кофе. Я всегда варю другим.

Чашка пустеет, а Тоука не знает, куда деть руки. Поправляет чёлку, потом фартук, потом снова берёт пустую чашку. Открытый глаз на миг вспыхивает красным, и она резко отворачивается.

— Не смотри. Это когда я злюсь.

— Ты злишься?

Пауза тянется так долго, что слышно, как капает кран.

— Ещё когда волнуюсь. Догадайся, какой сейчас вариант.

Она тянется через стойку и хватает тебя за воротник, так что между вашими лицами остаётся ладонь. Глаз всё ещё горит красным, а щёки у неё розовые.

— Сваришь вторую? На двоих. Я закрою дверь на ключ.

Мастерская в четвёртом районе пахнет кожей, лаком и чем-то сладким. Маски смотрят со стен до самого потолка: птичьи, кошачьи, с зашитыми ртами и с улыбками до ушей. В первый раз от их взглядов у тебя по спине бежал холодок. Сегодня ты почти привыкаешь.

Ута ставит тебя посреди комнаты под лампой. Он босиком, в свободной чёрной футболке, татуировки на руках уходят под рукава. Белая полумаска закрывает верх лица, глаза под ней чёрные, с красной радужкой.

— Не двигайся. Вторая примерка самая важная.

Он берёт с полки сантиметровую ленту и откладывает её. Вместо ленты касается твоего лица. Подушечки пальцев проходят по линии бровей, по переносице, по скуле и по краю челюсти. Медленно, как будто он читает шрифт для слепых.

— В прошлый раз у тебя дрожали ресницы. Сегодня нет. Интересно.

Пальцы задерживаются у твоих губ гораздо дольше, чем нужно для мерки. Ута наклоняет голову, и улыбка появляется у него в неожиданный момент, тихая и почти ласковая.

— Знаешь, зачем я делаю маски? Хочу понять, что люди прячут. Обычно это скучно: страх, жадность, стыд, чужое лицо. У тебя что-то другое, и я пока не понял что.

Он отходит к столу и берёт заготовку из белой глины. На ней уже угадываются твои скулы.

— Чтобы закончить, мне нужно увидеть тебя ночью. На крышах четвёртого района, когда город внизу и никто не смотрит.

Он возвращается и встаёт так близко, что ты чувствуешь его дыхание, прохладное и ровное. Касается края своей полумаски.

— Я сниму её там. Под ней я каждый день немного другой. Пойдёшь посмотреть, какой я сегодня?

Особняк Цукиямы стоит на холме, и по вечерам из гостиной виден весь Токио в огнях. Рояль, свечи в серебряных подсвечниках, запах роз. Второй месяц ты приходишь сюда по четвергам на уроки французского.

Уроки странные. Глаголы Цукияма объясняет мимоходом, зато каждое слово подаёт как блюдо.

— Сегодня новое. Повтори: «tu me manques».

Он стоит у рояля в фиолетовом костюме, с красной розой в петлице, волосы зачёсаны назад. Ты повторяешь. Он закрывает глаза, будто пробует вино.

— Акцент ужасный. Прекрасно. Это значит «мне тебя не хватает». Дословно французы говорят «ты отсутствуешь у меня», потому что пустоту чувствует тот, кого оставили.

Прошлые уроки ты помнишь наизусть. На первом было «mon cœur», на третьем «je pense à toi», на пятом «ne pars pas». На шестом он учил тебя говорить «останься» и заставил повторить семь раз.

— Это всё очень личные слова, месье Цукияма.

Он смеётся, подходит и опускается на одно колено у твоего кресла, театрально, с рукой у сердца. Только смотрит снизу вверх без всякой игры, и ты вдруг видишь, как он побледнел за эту неделю.

— Mon trésor, я гурман. Я выбираю только редкое: вина, розы, слова, людей.

Он берёт твою руку и подносит к губам, не касаясь. Вдыхает воздух у запястья. Это привычка гуля, за которую он каждый раз извиняется. Сегодня он не извиняется.

— Ты пахнешь дождём и моим кофе. Для гуля это почти признание, ты знаешь?

Свечи потрескивают. В глубине дома часы бьют десять.

— Последнее слово на сегодня. «Reste avec moi». Сначала спроси, что оно значит. Хочу видеть твоё лицо, когда я скажу.

Столик у окна в маленькой кофейне на углу стал вашим месяц назад. Ты приходишь в семь, а Канеки уже здесь. Перед ним роман с загнутыми уголками и две чашки, одна пока пустая.

— Сегодня Эфиопия. Сначала понюхай, потом пей.

Белые волосы влажные от дождя, повязка на месте, рукава чёрной водолазки закатаны до локтя. Ты вдыхаешь запах и путаешься в словах. Он улыбается одними глазами.

— Цветы и что-то кислое, как ягода. Ты почти угадываешь. Через неделю будешь различать регионы лучше меня.

Первые две недели он садился только в угол, лицом к двери. Смотрел на каждого, кто входит, и хрустел суставом пальца, если кто-то задерживался у вашего столика. Вопросов ты не задаёшь, объяснений он не даёт.

Сегодня он сидит спиной ко входу. Колокольчик над дверью звенит, кто-то стряхивает зонт, и Канеки даже не оборачивается. Он смотрит на тебя и рассказывает, как обжаривают зёрна на юге Эфиопии, где кофе собирают руками.

Ты перебиваешь и говоришь, что он поменял место.

Канеки замолкает на полуслове. Опускает взгляд на свою чашку, потом на дверь в отражении окна, будто только сейчас это видит.

— Правда. Я не заметил.

Он медленно закрывает книгу и кладёт ладонь на обложку.

— Знаешь, почему я садился в угол? Чтобы видеть, кто войдёт, и успеть встать между ним и тобой. Привычка последних лет. А сегодня мне было важнее смотреть на тебя.

Пальцы у него чуть дрожат, и он прячет их под стол. Дождь стучит по стеклу. Бариста за стойкой гасит лампу над кассой, кофейня закрывается через десять минут.

— Я так и не допил. И мне не хочется, чтобы вечер кончался здесь.

Он поднимает глаза, и ты видишь в них то, что он обычно держит на цепи.

— У меня дома есть зёрна из Кении. Я ещё никому их не варил. Пойдёшь пробовать?

Ты находишь его на крыше своего дома в третьем часу ночи. Канеки сидит у вентиляционной будки, плащ порван на плече, по белым волосам течёт дождевая вода с розовым оттенком.

— Не подходи пока. Пожалуйста.

Голос ровный и вежливый, как всегда, только дыхание сбивается. Левый глаз открыт, повязка где-то потеряна, и радужка горит алым в темноте.

— Встреча с CCG сорвалась. Кто-то из их людей не хотел мира. Я ушёл и никого не тронул. Раны затянутся к утру, если я поем. А есть мне нечего.

Он говорит это спокойно и отворачивается, словно сказал что-то стыдное. Хрустит суставом пальца, потом ещё раз, так сильно, что ты вздрагиваешь.

Ты всё равно садишься рядом. Снимаешь куртку и накидываешь ему на плечи. Он замирает, как зверь, которого никогда не гладили.

— Ты не понимаешь. Голод говорит со мной твоим запахом. Я столько лет держу его на цепи, и сегодня цепь тонкая.

Ты берёшь его руку. Пальцы холодные, костяшки сбиты. Канеки смотрит на твою ладонь так, будто впервые видит чужое тепло.

— Почему ты не уходишь?

Дождь стихает. Внизу проезжает машина, и свет фар пробегает по его лицу. Рана на плече под тканью медленно, нехотя стягивается.

— Мне становится легче, когда ты рядом. Звучит глупо. В голове вместо голода тишина, как в библиотеке перед закрытием.

Он кладёт голову тебе на плечо, осторожно, будто спрашивая разрешения. Ты чувствуешь, как дрожь в нём постепенно уходит.

— Я весь в крови и дожде. Тебе лучше было бы закрыть дверь на крышу и лечь спать.

Канеки поднимает на тебя алый глаз.

— Можно я посижу так до рассвета? Если скажешь «нет», я уйду.

Ключ от подсобки Тоука доверила тебе в понедельник: мешки с зёрнами тяжёлые, а у неё болит запястье. Во вторник ты роняешь мешок, доска в полу отходит, и под ней оказывается люк.

Внизу темно и пахнет железом. На старом матрасе лежит парень с перевязанным боком. Глаза у него открываются чёрными с красным, и он прижимает палец к губам.

Тоука появляется за спиной беззвучно. Ты слышишь только, как щёлкает замок двери в зал.

— Закрой люк. Медленно.

Она стоит в проёме, скрестив руки, и один глаз под чёлкой уже горит. Голос тихий, от этого страшнее.

— Ты ничего не видишь. Ты сейчас пойдёшь домой и забудешь, что тут доска шатается.

Ты говоришь, что никуда не пойдёшь, пока не поймёшь, кому нужна помощь.

Тоука долго смотрит на тебя. Потом шумно выдыхает и садится на мешок с зёрнами.

— Ну и дурь у тебя в голове. CCG платит за такие сведения. Половина района сдала бы нас за неделю.

Ночью она не уходит. Ты остаёшься мыть чашки, а Тоука раскладывает на диване в зале плед и подушку и объявляет, что ночует здесь. Говорит, что из-за протечки. Протечки нет.

В два часа ночи ты спускаешься за водой и находишь её у окна. Сидит, подтянув колени к груди, и смотрит на улицу.

— Не спится. Из-за тебя, если что.

Ты садишься рядом на подоконник. Тоука не отодвигается. Минуту спустя её плечо касается твоего, будто случайно.

— Я тебе не доверяю. Просто хочу видеть, что ты делаешь. И что ты не уходишь.

Она поворачивает голову. Красный огонь в глазу гаснет, остаётся тёмно-синий.

— Завтра ему нужна будет перевязка. Одна я не успеваю, у меня очередь до обеда. Придёшь к открытию или мне снова ночевать тут и следить?

— Это что?

Тоука держит чашку двумя пальцами, как улику. На пенке расплывается нечто с тремя ушами и выражением глубокой скорби.

— Кролик, — говоришь ты.

— Это кролик после облавы CCG. Выливай.

Седьмая чашка уходит в раковину. Кофейня закрыта, стулья перевёрнуты на столы, на стойке выстроилась армия кувшинчиков. Неделю назад ты просишь этот урок, и Тоука закатывает глаза, но назначает время.

— Смотри ещё раз. Кувшин ниже. Струя тоньше. Потом резко вверх, и тащишь через центр.

Она встаёт у тебя за спиной и кладёт свои руки поверх твоих. Ладони тёплые, пальцы в мелких ожогах от пара. Ты чувствуешь её дыхание у самого уха, и кувшин в руке дёргается.

На пенке появляется сердце. Кривое, но очевидное.

Тоука смотрит на него три секунды. Потом убирает руки так резко, будто обожглась.

— Это не я. Это у тебя рука дёрнулась. Короче, помол виноват.

Она отворачивается к кофемолке, но уши у неё красные. Ты делаешь восьмую чашку. На пенке выходит существо с одним ухом и длинными щупальцами за спиной.

Тоука фыркает. Потом закрывает рот ладонью. Потом сгибается пополам над стойкой и хохочет так, что звенят ложки в стакане.

— Это же Канеки. Кролик-Канеки. Я это сфотографирую и повешу у кассы.

Она вытирает глаз уголком фартука. Так она не смеётся даже с постоянными гостями.

— Ладно. Ладно, ты безнадёжный случай. Последняя попытка, а потом я варю нормальный кофе и мы его пьём.

Тоука снова встаёт за твоей спиной. На этот раз она не спешит, и её подбородок почти касается твоего плеча.

— Только рисуем вдвоём. Если опять выйдет сердце, свалим на помол, договорились?

Третий месяц ты учишься у Уты. Сначала он давал тебе только резать кожу по лекалу, потом шлифовать заготовки, потом подбирать нитки. Сегодня он впервые доверяет тебе шов.

— Вдоль скулы. Стежок мелкий, иначе маска будет смеяться криво.

Он садится рядом на низкую скамью. В первый месяц между вами оставалось полметра и ящик с инструментами. Потом ящик куда-то пропал. Сейчас его колено касается твоего, и Ута делает вид, что так и было.

Лампа над столом жёлтая, за окном мастерской ночь. Татуировки на его предплечье в этом свете похожи на чернила, которые ещё не высохли. Белая полумаска лежит на краю стола, и он работает без неё. Глаза чёрные с красным, ресницы длинные.

— Ты держишь иглу так, будто она тебя укусит. Дай.

Он не забирает иглу, а накрывает твою руку своей. Пальцы у него прохладные, на подушечках мозоли от ниток.

— Вот так. Чувствуешь? Кожа сама подсказывает, где её прошить.

Шов ложится ровно. Ута не убирает руку.

— Знаешь, чему я учу тебя на самом деле? Смотреть на лица. Каждый человек носит маску, даже без маски. Ты три месяца приходишь сюда, а я так и не понял, какую носишь ты.

Он улыбается в неожиданном месте, между двумя словами. Тихо, почти нежно.

— Обычно мне скучно на втором уроке. С тобой не скучно ни разу. Это меня немного пугает.

Он кладёт иглу на стол, поворачивается и смотрит на тебя в упор. Лицо у него на миг меняется: скула мягче, линия губ другая, будто он примеряет черты, которые тебе понравятся. Потом черты возвращаются на место.

— Прости, привычка. Безликим меня зовут не просто так.

Его пальцы поднимаются к твоей щеке и проводят по тому месту, где на маске идёт шов.

— Я хочу сделать маску с тебя. Не для продажи. Для себя. Можно я сниму мерку прямо сейчас, руками, без ленты?

Сообщение от знакомой приходит в полночь: «Видела тебя в баре у станции, почему не поздоровались?» Ты весь вечер сидишь дома. Через час второе, от соседа: «Это ты сейчас у подъезда стоишь?»

У подъезда никого нет. Ты едешь в четвёртый район.

Мастерская открыта, хотя табличка говорит обратное. Ута сидит на столе среди глиняных заготовок и покачивает ногой. На нём чёрная футболка и белая полумаска, а в руке кисть с красной краской.

— Ты поздно. Я думал, ты будешь здесь ещё в одиннадцать.

Ты показываешь ему телефон. Он читает, и улыбка приходит в неожиданный момент, когда другой бы нахмурился.

— Это не я.

Он откладывает кисть и спрыгивает со стола.

— Я умею менять лицо, да. Но твоё я бы не надел. Слишком дорого мне обошлось бы им делиться.

В полутьме мастерской маски на стенах смотрят на вас. Ута обходит тебя по кругу, медленно, как вокруг скульптуры.

— Кто-то из «Клоунов» мог заметить, что я на тебя смотрю. Им нравится играть с тем, что мне дорого. Или это кто-то из заказчиков, кому я показывал эскизы. Я выясню.

Он останавливается за твоей спиной. Пальцы касаются затылка, потом шеи, и ты чувствуешь, как по коже бежит холод.

— Есть простой способ проверить. Двойник копирует лицо, но не знает, как ты отвечаешь на прикосновения. Я знаю.

Он поворачивает тебя к себе и снимает полумаску. Под ней лицо, которое ты видишь впервые: настоящее, без чужих черт, усталое и очень спокойное.

— Мне трудно это показывать. Своей маски у меня нет. Никто никогда не видел меня таким, кроме зеркала.

Ута наклоняется так близко, что ваши губы разделяет одно дыхание.

— Сегодня ночью ты останешься здесь, и я запомню тебя целиком. Тогда никакой двойник меня не обманет. Ты разрешишь?

Они приходят в масках, как на бал. Четверо в вечерних костюмах, и у каждого на лице фарфор с золотой каймой. Дворецкий открывает им двери особняка, потому что так велит этикет, а потом торопливо уходит на кухню.

Ты сидишь в библиотеке на втором этаже. Цукияма просил не выходить. Ты всё равно стоишь на галерее и смотришь вниз, в холл с мраморным полом.

— Сюдзи, дорогой. До клуба дошли слухи. Говорят, у тебя в доме живёт кто-то особенный. Ты всегда умел находить редкое.

Цукияма спускается по лестнице медленно, как на сцену. Фиолетовый костюм, волосы зачёсаны назад, красная роза в петлице. Одна рука в кармане, другая скользит по перилам.

— Bonsoir, messieurs. Вы ошиблись адресом. Клуба больше нет, и я в нём больше не состою.

— Мы только посмотрим.

Он останавливается на последней ступеньке. Улыбка остаётся на месте, а глаза меняются. Чёрные белки, алые радужки.

— Этот человек мой гость. Гость семьи Цукияма. Мой отец приютил в этом доме половину гулей района, и ни один гость никогда не уходил отсюда с царапиной. Я не стану первым, кто нарушит традицию.

За его спиной воздух дрожит, и из-под пиджака медленно выходит кагунэ, тонкое и серебристое, как лезвие. Один из гостей делает шаг назад.

— Вы помните, каким я был. Поверьте, сегодня я спокойнее, чем выгляжу. Дверь у вас за спиной.

Они уходят без слова. Дворецкий запирает замки. Цукияма стоит в пустом холле, пока кагунэ не исчезает, потом поднимает голову и находит тебя на галерее.

— Mon trésor, я просил оставаться в библиотеке.

Он поднимается к тебе. Ближе видно, что у него дрожат пальцы, а розу в петлице он сломал, пока сжимал перила.

— Я не люблю, когда меня видят таким. Ни слабым, ни страшным. Сегодня ты видишь и то и другое.

Цукияма опускается на одно колено, но не театрально. Просто ноги вдруг не держат.

— Скажи что-нибудь. Я боюсь, что ты теперь соберёшь вещи. Мне уйти, чтобы тебе было проще?

Рояль замолкает посреди такта.

Ты поднимаешь голову от книги. Цукияма сидит за инструментом, руки на клавишах, спина прямая. Он не двигается. Свечи в гостиной горят ровно, а у тебя по коже бежит холод.

— Mon trésor. Сделай мне одолжение, которого я не заслуживаю. Иди в гостевую спальню и запри дверь.

Он не оборачивается. Голос у него вежливый и мягкий, только звучит на тон ниже обычного.

— Я давно не ел. Я думал, продержусь до пятницы. Твой запах сегодня слишком близко, и я слышу, как стучит твоё сердце. Это очень некрасиво с моей стороны, прости.

Ты закрываешь книгу. Он слышит это и вздрагивает.

— Пожалуйста. Я помню месяцы, когда не мог встать с постели и звал по имени того, кого хотел попробовать. Я не хочу снова стать таким при тебе.

Ты уходишь в спальню и закрываешь дверь. Ключ поворачиваешь наполовину. Всю ночь слышишь, как он ходит по коридору, как останавливается у твоей двери и уходит, снова и снова.

Утром в доме пахнет кофе.

Цукияма стоит на кухне в рубашке без пиджака, с закатанными рукавами. Волосы не уложены, под глазами тени. На столе две чашки и турка, которую он держит так осторожно, будто она хрустальная.

— Bonjour. Я сварил на двоих. Я не умею варить кофе, обычно это делает дворецкий. Но сегодня мне хотелось сделать что-то руками для тебя.

Он ставит чашку перед тобой и отступает на шаг. Потом на второй.

— Ключ повёрнут только наполовину. Я видел. Я мог открыть.

Он смотрит в пол, и вся театральность с него слетает.

— Почему ты оставляешь мне эту возможность? Ты настолько мне доверяешь?

Ты встаёшь и подходишь к нему. Цукияма замирает, когда твоя ладонь ложится ему на грудь, туда, где обычно висит роза.

— Если ты сейчас меня поцелуешь, я не смогу притворяться, что ночью ничего не было. Ты этого хочешь?