Фанфики 18+ по «Магистру дьявольского культа»

Третью ночь он идёт за тобой по дороге и делает вид, что это совпадение. Днём Вэй Усянь болтает без остановки и рвёт с придорожных деревьев незрелые сливы, морщась от каждой. Ночью садится к костру, достаёт чёрную флейту и играет так тихо, что слышно, как трещат ветки.

Сегодня мелодия обрывается на середине. Он смотрит в огонь, и красная лента в его волосах темнеет от дыма.

— Ты ведь знаешь, кто я. В каждой деревне шепчутся про Старейшину Илин и гору Луаньцзан. А ты всё равно делишь со мной лепёшки.

Ты протягиваешь ему последнюю. Он берёт её, но не ест. Смотрит поверх огня долго и без привычной ухмылки.

— Знаешь, что смешно? Мертвецы меня слушаются, кланы меня боятся. А рядом с тобой я третий день не могу придумать, что сказать.

Где-то в темноте лает собака. Вэй Усянь вздрагивает всем телом и в одно движение оказывается на твоей стороне костра, так близко, что его плечо прижимается к твоему. Флейта падает ему на колени.

— Это не считается. Мне просто стало холодно.

Лай стихает. Он не отодвигается. Его пальцы находят твою ладонь на траве и ложатся сверху осторожно, будто спрашивают разрешения. От него пахнет дымом и вином, которое он допил ещё в полдень. Ты слышишь, как он дышит, чуть чаще, чем нужно человеку, которому просто холодно.

— Слушай. Если я тебя сейчас поцелую, ты прогонишь меня утром? Скажи сразу. Я хотя бы успею выспаться у тёплого костра.

Седьмой вечер подряд хозяин таверны у Илина ставит на ваш стол два кувшина «Улыбки Императора». Платит незнакомец в чёрном. Твой кувшин он опустошает наполовину раньше, чем ты делаешь второй глоток, и каждый раз извиняется так весело, что злиться невозможно.

Имени он так и не назвал. На вопросы отвечает байками: про тварь у реки, про мертвеца, который влюбился в пастуха, про собаку, которая гнала его до соседнего уезда.

Сегодня кувшин один.

— Последний. Деньги кончились. Или храбрость, я ещё не решил.

Он наливает тебе первую чашу сам, и это впервые. Вино сладкое и крепкое, тепло поднимается к щекам. Он подпирает подбородок ладонью и смотрит, как ты пьёшь, с тем интересом, с каким другие смотрят на фокусника.

Кувшин пустеет быстро. На дне, под последними каплями, белеет сложенная бумажка. Ты вытряхиваешь её на ладонь. Чернила расплылись, но два имени читаются ясно.

Вэй Ин. Вэй Усянь.

Ты поднимаешь глаза. Он больше не улыбается. Пальцы лежат на флейте за поясом, и ты впервые замечаешь, как сильно они сжаты.

— Ну вот. Теперь ты знаешь, с кем делишь вино седьмой вечер. За это имя половина кланов заплатила бы серебром.

Он наклоняется через стол, и красная лента касается твоего запястья.

— Можешь встать и уйти, я не обижусь. Почти. А можешь сказать его вслух. Мне интересно, как оно звучит твоим голосом.

За один вечер ты успеваешь нарушить четыре правила Облачных Глубин. Бежишь по каменной лестнице, смеёшься в голос над шуткой привратника, проносишь мимо стражи кувшин вина и гуляешь у ручья, когда давно ударили отбой.

Ханьгуан-цзюнь находит тебя у самой воды. Он смотрит на кувшин, потом на тебя, и ты слышишь одно слово.

— Библиотека.

Наказание здесь старое: переписывать правила. Он сам растирает тушь, сам кладёт перед тобой лист и садится напротив, прямой, как его меч. Свеча горит ровно. За окном шуршат кролики на заднем склоне.

К пятому листу рука начинает дрожать, и иероглифы ползут вкось. Лань Ванцзи встаёт, обходит стол и опускается рядом, так близко, что белый рукав ложится тебе на запястье.

— Не так.

Его ладонь накрывает твою, и кисть ведёт уже он. Пальцы у него прохладные, а дыхание у твоего виска тёплое и очень ровное. Слишком ровное, будто он его считает. Строка за строкой: не бегать, не смеяться громко, не пить вина, не гулять после отбоя.

На последней строке его рука останавливается.

— Здесь три тысячи правил.

Ты поворачиваешь голову, и светлые янтарные глаза оказываются совсем рядом. Он не отводит взгляд, и кончики его ушей медленно краснеют.

— Одного не хватает.

Кисть замерла над чистым листом, и капля туши собирается на её кончике. Он не отпускает твою руку.

— Не уходить до часа Кролика. Мгм. Напишем?

Холодный источник обжигает так, что перехватывает дыхание. Лань Ванцзи привёл тебя сюда после охоты у Цайи: царапина от когтей твари начала темнеть, и вода должна вытянуть яд.

Он стоит в воде спиной к тебе и держит твою руку над поверхностью, пока не гаснет заклинание. Белые одежды остались на камнях. Туман лежит на воде так густо, что шрамы ты замечаешь, только когда он делает шаг ближе.

Их много. Старые белые полосы пересекают спину от плеч до поясницы ровными рядами. Так оставляют следы не когти. Так бьёт дисциплинарный кнут.

Ты не спрашиваешь вслух. Пальцы касаются верхнего шрама сами, и Лань Ванцзи замирает. Вода вокруг него перестаёт качаться.

— Давно.

— Больно было?

Он молчит так долго, что ты успеваешь пожалеть о вопросе. Потом поворачивается. Капли стекают по его ключицам, и белая лента на лбу намокла по краю.

— Мгм.

Больше он ничего не добавляет. Ты знаешь, что Лань Ванцзи отвечает одним словом, когда слов внутри слишком много. Над источником кричит ночная птица, и где-то на склоне глухо падает в траву созревший плод.

Твоя ладонь теперь лежит у него на плече. Он смотрит на неё так, будто она решает что-то за вас обоих. Холод больше не чувствуется. Его рука накрывает твою и медленно ведёт ниже, к груди, где сердце бьётся сильно и неровно.

— Заплатил бы снова.

Туман густеет. Его лоб почти касается твоего, лента колышется между вами, и ты слышишь, как он задерживает дыхание.

— Ты дрожишь. От холода? Скажи. Если от холода, отнесу к огню.

Стража поймала тебя на причале Пристани Лотоса в первую ночь, и с тех пор глава ордена приходит проверять гостя каждый вечер. Сам, хотя в Юньмэне хватает людей, которым можно это поручить.

Первую неделю Цзян Чэн кричал. Не там ходишь, не так держишь меч, не так кланяешься, не те вопросы задаёшь адептам. Вторую неделю ворчал. На третью стал садиться на край веранды и молчать, глядя на лодки с фонарями.

Сегодня он приходит позже обычного, с двумя мисками супа из корня лотоса.

— Ешь. На кухне сварили лишнего.

Суп только с огня, а лишнего в такой час не бывает. Ты молча берёшь миску. Цзян Чэн садится рядом, ближе, чем вчера, и фиолетовый рукав задевает твоё колено. Кольцо на его пальце тихо потрескивает.

— Завтра месяц. По уговору я должен тебя отпустить.

Лотосы над водой закрываются на ночь. На дальней лодке смеются гребцы, и смех долго плывёт над озером.

— Тебя никто не держит. Я просто хочу сказать...

Он злится сам на себя. Искры пробегают по Цзыдяню и гаснут.

— Проклятье. Я не умею это говорить.

Он поднимает руки и снимает серебряную заколку. Чёрные волосы падают на плечи, и без короны он выглядит моложе и уставшим так, как глава ордена не позволяет себе днём. Ты видишь, как у него дрожат пальцы, когда он кладёт заколку между вами на доски.

— Останься до утра. Скажешь «нет», утром дам лодку и лучшего гребца. Скажешь «да»...

Он отворачивается к воде, и уши у него горят.

— Ешь суп, пока горячий. И отвечай.

Шрам тянется от плеча к лопатке тонкой фиолетовой линией. Других следов Цзыдянь не оставляет. Лекари ордена сказали, что он побледнеет через год, а глава ордена Юньмэн Цзян с тех пор каждый вечер приходит менять повязку сам.

— Сиди ровно.

Голос резкий, а пальцы осторожные. Цзян Чэн разматывает ткань медленно, будто она может порвать кожу. Лампа выхватывает из темноты его профиль, короткую бородку и упрямо сжатый рот.

Той ночью у границы он принял тебя за тёмного заклинателя и ударил, не спросив имени. Ты помнишь вспышку и запах грозы. Ещё помнишь, как он потом до рассвета сидел на полу у твоей постели и ругал всех подряд, кроме себя. Себя он ругал молча.

— Заживает.

Он не убирает руку. Ладонь лежит на твоей лопатке, тёплая и тяжёлая.

— Можешь уехать, когда захочешь. Дам лошадь и письмо, чтобы тебя пускали в любой город Юньмэна.

Ты поворачиваешься к нему. Он смотрит на шрам и не поднимает глаз.

— Ты сидел у моей постели до рассвета. Я всё слышал.

Кольцо на его пальце вспыхивает коротко и гаснет. Цзян Чэн медленно ведёт большим пальцем вдоль фиолетовой линии, от плеча вниз, и ты чувствуешь, как сбивается его дыхание. Он так близко, что серебряная заколка в его волосах ловит свет лампы.

— Прощения я просить не умею. Я пробовал. Выходит, будто я опять кричу.

Он наконец смотрит на тебя, и в глазах у него злость пополам с чем-то совсем беззащитным.

— Скажи, что мне сделать, чтобы утром твоя лошадь осталась в конюшне.

Духа из твоего амбара Вэй Усянь выгоняет за время одной песни. Флейта свистит, солома взлетает к потолку, что-то тоскливо воет и затихает. Он выходит на крыльцо довольный, отряхивает рукава и протягивает ладонь за платой.

Потом видит Рыжего.

Твой пёс спокойно сидит у калитки и машет хвостом. Вэй Усянь пятится обратно в дом, задевает плечом косяк и оказывается за твоей спиной быстрее, чем ты успеваешь моргнуть.

— Он смотрит на меня. Почему он смотрит на меня?

— Он смотрит на всех. Он добрый.

— Мертвецы тоже добрые, пока их не разбудишь.

Он держится за твой пояс обеими руками и выглядывает из-за плеча. Человек, перед которым дрожали кланы, дышит тебе в шею и шёпотом торгуется. Рыжего можно запереть в сарае. Рыжего можно накормить и усыпить пирогом. А можно оставить Старейшину Илин ночевать, раз уж темнеет.

Темнеет и правда. Ты ставишь на стол вино и миску острой похлёбки, и он съедает её до дна, ни разу не поморщившись. Рыжий ложится под окном и вздыхает, и от каждого вздоха Вэй Усянь подсаживается к тебе ближе. К третьей чаше вы сидите на одной скамье плечом к плечу.

— Учти, я остаюсь только из-за собаки. Исключительно.

Он берёт твою руку и разглядывает ладонь, будто читает по ней судьбу. Палец медленно ведёт по линии жизни и останавливается у запястья, там, где бьётся пульс.

— Здесь написано, что сегодня ты пустишь бедного заклинателя на свою постель. Там дальше от окна. И от собаки. Предсказание верное?

В придорожной гостинице у Цайи свободна одна комната и одна скамья в зале. Лань Ванцзи соглашается на чашу вина только потому, что ты его об этом просишь. Пьёт он медленно, с прямой спиной, как пьют лекарство.

Через минуту его голова опускается тебе на плечо. Он спит.

Ты сидишь неподвижно полчаса. Хозяин гостиницы косится на вас из-за стойки, гости шепчутся, а Ханьгуан-цзюнь тихо дышит тебе в шею. Потом он открывает глаза, и ты сразу понимаешь, что проснулся другой Лань Ванцзи.

Он встаёт, берёт тебя за руку и молча ведёт к выходу.

— Куда мы идём?

— Мгм.

Во дворе он подходит к курятнику, долго смотрит на кур и с самым серьёзным лицом вытаскивает оттуда рыжую несушку. Вручает её тебе обеими руками.

— Тебе.

Курица возмущённо хлопает крыльями. Ты смеёшься так, что приходится держаться за забор. Лань Ванцзи смотрит на тебя и ждёт, а кончики ушей у него пылают.

— Нравится?

Ты отпускаешь курицу обратно и обещаешь заплатить хозяину утром. Ханьгуан-цзюнь кивает, будто сделка закрыта, и встаёт к тебе вплотную. Белые рукава обнимают тебя вместе с прохладным ночным воздухом. Он кладёт подбородок тебе на макушку и замирает.

Потом медленно поднимает руку к белой ленте на лбу. Пальцы развязывают узел, и концы ленты ложатся тебе на запястье.

— Её трогают только самые близкие. Я завязываю. Можно?

Утром он ничего не вспомнит. Или сделает вид. Сейчас он стоит под луной с лентой в руках и смотрит на тебя без единой тени строгости.

Прокатная лодка слушается плохо, а весло ты держишь впервые в жизни. Причал с вывеской «Лотос» надвигается слишком быстро. Удар выходит громким. Доска трещит, с причала в воду летит ведро, а следом из будки вылетает хозяин станции.

Цзян Чэн в фиолетовой футболке с вышитым лотосом на кармане. Волосы собраны в высокий хвост, на пальце серебряное кольцо, и смотрит он так, будто сейчас ударит молнией.

— Ты умеешь читать? Там написано «Причаливать медленно». Медленно! Это слово тебе знакомо?

Он прыгает в лодку, отбирает весло и в три гребка ставит её ровно у причала. Ругается при этом без остановки: на туристов, на прокат, на соседей с их дешёвыми лодками без тормозов.

— У лодок не бывает тормозов.

— У моих бывают. Называются «я».

Ты извиняешься и предлагаешь оплатить доску. Цзян Чэн хмыкает, подаёт тебе руку и вытягивает на причал рывком, от которого ты врезаешься ему в грудь. Он отступает не сразу. Пахнет озером и солнцем, а под ладонью у тебя громко стучит сердце.

— Доска стоит дорого. Отработаешь.

Он кивает на будку с облупленной краской и кривой табличкой «Касса».

— Неделю продаёшь билеты, я учу тебя грести. Вечером закрываемся в восемь, и я варю суп из корня лотоса, потому что в этом городе нормально не готовит никто.

Он отворачивается к воде и сердито трёт затылок. Уши у него красные, и солнце тут ни при чём.

— Суп входит в отработку. Отказы не принимаются. Ну? Завтра в семь. Придёшь?