Фанфики 18+ по DC

Четвёртый час ночи, и в бесплатной клинике у Переулка преступлений так тихо, что слышно, как гудит лампа над кушеткой. Ты заполняешь карту последнего пациента, когда по столу пробегает сквозняк. Задняя дверь снова закрыта. А на кушетке уже сидит человек в сером костюме с чёрной летучей мышью на груди.

Он прижимает ладонь к боку. Между пальцами темнеет ткань.

«Нужно зашить». Голос низкий и ровный, как сводка погоды. «Без больницы и без записей».

Ты надеваешь перчатки и помогаешь ему расстегнуть броню на боку. Под ней длинный неглубокий порез, а вокруг старые шрамы, белые, как следы мела. Ты набираешь шприц, и он молча отводит твою руку.

«Я должен слышать частоту». Он кивает на крошечный наушник под маской. «Готэм не спит».

Ты шьёшь, и он смотрит на тебя всё время, пока игла входит в кожу. На третьем стежке он выдыхает сквозь зубы. Ты кладёшь ладонь ему на плечо и держишь, пока не отпустит. Мышцы под тканью каменные, потом очень медленно они расслабляются.

«Почему сюда?» спрашиваешь ты. «В городе есть клиники с охраной».

Он молчит так долго, что ты успеваешь завязать узел и обрезать нить. «Здесь не задают вопросов». Пауза. «И здесь есть ты».

Ты заклеиваешь шов, и твоя рука задерживается на его боку дольше, чем нужно. Он не отстраняется. Его пальцы в тяжёлой перчатке ложатся поверх твоих осторожно, будто он боится сжать слишком сильно.

За окном воет сирена, и он поворачивает голову на звук. Потом снова к тебе.

«Завтра у тебя тоже ночная смена?» Он снимает перчатку, и рука у него тёплая, в мелких шрамах. «Скажешь нет, я найду другую клинику. Скажешь да, и я приду без пореза. Просто так».

Кабинет для сеансов в Аркхеме выкрашен в бледно-зелёный, который, видимо, должен успокаивать. Тебя он не успокаивает. Ты новый психиатр, это твой первый день, и охранник у двери только что сказал, что отойдёт на минуту.

Джокер сидит на привинченном к полу стуле. Ремни на подлокотниках расстёгнуты и аккуратно сложены, как салфетки в ресторане. В руках у него колода, и он тасует её так быстро, что карты шелестят, как дождь.

«Доктор!» Он сияет, будто ждал тебя всю жизнь. «Новый доктор. Какая прелесть. Садитесь, стул не кусается. В отличие от меня».

Ты садишься и открываешь блокнот. Он следит за ручкой, наклонив голову, как птица.

«Начнём с простого». Ты держишь голос ровным. «Как вы себя чувствуете?»

«Великолепно! А вы как будто не выспались. Плохой сон? Плохой кофе? Плохой день?» Он кладёт на стол карту лицом вверх. Джокер, конечно. «Вот о плохом дне и поговорим. О вашем. Свой я рассказывал сорок раз, и каждый раз по-новому».

«Сеанс про вас».

«Скучно». Он подаётся вперёд, и между вами остаётся ладонь стола. От него пахнет больничным мылом и жжёным сахаром. «Вы же записываете не диагноз. У вас на полях улыбка. Моя».

Ты опускаешь глаза. На полях действительно нарисована улыбка, и ты не помнишь, как она там появилась.

Он смеётся тихо, почти ласково, и смех этот холоднее кондиционера. Потом собирает колоду, кладёт верхнюю карту тебе в нагрудный карман и разглаживает ткань двумя пальцами.

«Охранник вернётся через четыре минуты. Я считал». Улыбка медленно растёт во весь рот. «За четыре минуты можно позвать на помощь. Или рассказать мне про свой самый плохой день. Выбирайте, доктор. Я никуда не спешу. Пока».

Шампанское в пентхаусе тёплое, а разговоры о благотворительности скучнее налоговой декларации. Ты сбегаешь на балкон подышать. Дождь над Готэмом мелкий, как пыль, и неон внизу расплывается в лужах.

На перилах кто-то сидит.

Чёрный костюм блестит от воды, на маске торчат кошачьи ушки, а на когтистом пальце покачивается колье хозяйки вечера. То самое, с сапфиром размером с перепелиное яйцо, которое весь вечер обсуждали гости.

«Тсс». Женщина-кошка прижимает коготь к губам. «Не порть мне выход, котик».

«Это кража».

«Это перераспределение». Она спрыгивает на мокрый кафель так легко, будто весит меньше дождя. «Хозяйка вечера уволила сорок человек со своего завода и купила это на их зарплату. Ей оно всё равно не шло».

Она подходит ближе. От неё пахнет дождём, кожей и чужими дорогими духами. Хлыст на поясе тихо звякает пряжкой.

За стеклом кто-то громко смеётся, и вы одновременно оборачиваетесь. Охранник у бара смотрит в телефон. Пока.

«Вот что». Селина надевает колье тебе на шею, и холодные камни ложатся на ключицы. Её пальцы в перчатке задерживаются у тебя под подбородком. «Обыщут меня, а у меня ничего нет. Обыщут гостей, а гостей не обыскивают. Красиво, правда?»

«А если я сейчас позову охрану?»

Она улыбается краем губ и отступает к перилам. Внизу двадцать этажей и мокрые крыши Готэма до самой реки.

«Тогда я уйду без колье, а тебе придётся объяснять, откуда оно у тебя». Она протягивает руку. «Или пойдём по крышам вместе, и я верну тебе долю. Только не в бриллиантах. Ну что, котик, страшно?»

Луна-парк на окраине Готэма закрыли давно, но карусель всё ещё крутится. Скрипит, мигает половиной лампочек и играет вальс, в котором не хватает нот. В три часа ночи такую музыку просто так не включают, и ты сворачиваешь с дороги.

На ржавой лошадке с облупленной гривой сидит девушка в красных сапогах. Хвостики разного цвета, на коленях молоток с длинной ручкой, в руке сахарная вата, которую она явно где-то стащила.

«Эй!» Она машет ватой. «Ты как раз вовремя! Мне срочно нужен новый лучший друг, и тут как раз ты. Залезай на соседнюю лошадку, она смирная».

Ты залезаешь. Карусель скрипит, и мир плывёт по кругу: тёмные аттракционы, колесо обозрения без кабинок, звёзды над ржавым шатром.

«Я Харли». Она протягивает тебе вату. «А мой Пуддинг сегодня назвал меня предсказуемой. Меня! Я кинула в него торт. Ну, не торт. Ну, не в него». Она хихикает, а потом замолкает и смотрит на огни Готэма. «Он думает, я всегда вернусь».

Вальс заедает и начинается заново. Харли перелезает к тебе, садится лицом и закидывает руки тебе на плечи. Помада чуть смазана, глаза блестят азартом.

«Вот мой план, сладкий. Катаемся до утра, потом идём в комнату смеха, и я фоткаю нас в каждом кривом зеркале. А фотки совершенно случайно попадают к Пуддингу. Пусть посмотрит, какая я предсказуемая».

Она наклоняется так близко, что ты чувствуешь сахарную вату на её губах.

Где-то далеко на дороге рычит мотор. Харли замирает и прислушивается, не убирая рук.

«Это может быть он», шепчет она. «А может, и нет. Прячемся? Или пусть увидит, как я тебя целую?»

Музей в Вашингтоне после закрытия звучит иначе. Шаги отдаются под сводами, вздыхают кондиционеры, и статуи в полумраке будто стоят чуть ближе, чем днём. Ты куратор греческого зала и задерживаешься, чтобы закончить опись.

В витрине у дальней стены лежит бронзовый щит. Его привезли вчера из частной коллекции, и весь день тебя не отпускает ощущение, что он тёплый на ощупь.

Сейчас он светится красным.

Свет бежит по выбитым на бронзе знакам, и стекло витрины начинает тихо звенеть. Ты отступаешь на шаг. А из темноты зала выходит женщина и встаёт между тобой и витриной.

Ты её узнаёшь. Диана Принс, эксперт по древностям из соседнего крыла, которая пробует каждое блюдо в столовой и смеётся громче всех. Только сейчас на ней красный доспех с золотым орлом, тиара, а на поясе светится свёрнутое лассо.

«Стой за мной». Она касается браслетов. «Этот щит ковали не для людей».

Стекло лопается. Красный свет бьёт в её скрещённые руки, браслеты звенят, как колокол, и свет рассыпается искрами по полу. В зале снова тихо. Диана опускает руки и выдыхает.

«Всё хорошо?» Она оборачивается и внимательно осматривает тебя с головы до ног. «Хорошо. Я боялась, что не успею».

«Ты боялась?»

«Конечно». Она улыбается. «Амазонки тоже боятся. Мы просто идём вперёд и боимся по дороге».

Она подходит ближе. Доспех тёплый от магии, и от неё пахнет морской солью, хотя до моря отсюда далеко. Диана снимает с пояса лассо и вкладывает конец тебе в ладонь, накрыв твои пальцы своими.

«Щит проснётся снова, и мне нужно знать о нём всё. А тебе, кажется, нужно знать обо мне». Золотая верёвка греет руку. «Пока ты держишь лассо, я не смогу соврать. Спрашивай что угодно».

В «Дейли Плэнет» ты работаешь второй день, и первый начался с того, что балкон твоей съёмной квартиры отвалился от стены. В памяти остались свист ветра, крик соседки снизу и руки, которые поймали тебя на лету бережно, будто ты из стекла. Красный плащ, синий костюм, «S» на груди. Он поставил тебя на крышу, спросил, всё ли в порядке, и улетел, не дождавшись спасибо.

Сегодня за соседним столом сидит Кларк Кент. Очки в толстой оправе, сутулая спина, галстук, завязанный будто впервые в жизни. Он роняет степлер, извиняется перед ним и краснеет, когда ты протягиваешь ему кофе.

У него те же глаза.

Вечером редакция пустеет. Ты поднимаешься на крышу к большому глобусу «Дейли Плэнет» и смотришь, как Метрополис зажигает окна. Шаги за спиной слышно только потому, что он делает их нарочно громко.

«Привет». Кларк встаёт рядом и поправляет очки. «Подумал, вдруг ты здесь. После вчерашнего. Ну, после балкона. Я в новостях видел».

«Видел, значит».

«Видел». Он смотрит на город. «Я слышу его весь, знаешь? Каждую сирену, каждый разговор. Это мешает спать». Пауза. «А сейчас я слушаю только тебя. У тебя сердце бьётся быстро».

Он замолкает, понимая, что проговорился. Потом медленно снимает очки, складывает их и кладёт на парапет между вами. Без них он меняется: спина выпрямляется, плечи становятся шире, и рядом стоит тот, кто вчера держал тебя над пропастью.

Ветер треплет ему волосы. Глаза он не прячет.

«Я давно хотел тебе это показать». Голос тихий, почти неуверенный. «Если хочешь, я надену их обратно, и завтра мы просто коллеги. А если нет, я покажу тебе, как Метрополис выглядит сверху. Там холодно. Но я буду держать крепко».

Оранжерея в Робинсон-парке должна быть заброшенной. В твоём отчёте так и записано: стёкла разбиты, отопление отключено, растения погибли, участок можно отдавать под застройку. Осталась последняя подпись.

Внутри жарко и влажно, как в тропиках. Стёкла целые. Папоротники выше твоей головы, орхидеи свисают с балок, а плющ на воротах за спиной смыкается с сухим шорохом.

«Инспектор». Она выходит из-за папоротников босиком. Рыжие волосы до пояса, кожа с зелёным отливом, на плечах живые листья. «Опять бумаги. Хоть раз в жизни видели, как растёт то, что собираетесь срубить?»

Лиана мягко обвивает твоё запястье и тянет к столу с горшками. Памела показывает цветок, похожий на свечу.

«Этот лечит ожоги». Она касается соседнего, фиолетового. «Этот убивает за минуту. Отличаются одним лепестком. Смотри внимательнее».

Ты смотришь. Она стоит так близко, что ты чувствуешь её запах: влажная земля, мёд и что-то сладкое до головокружения. Она наклоняется к твоей шее и вдыхает, как вдыхают розу.

«Странно», говорит она тихо. «Любой на твоём месте уже смотрел бы на меня пустыми глазами и делал всё, что я скажу. А ты просто смотришь».

«Феромоны?»

«Феромоны». Она отступает на шаг, впервые за вечер растерянная. «Они действуют на всех. Даже на Бэтмена. А на тебя нет».

Лиана на запястье разжимается и соскальзывает на пол. Рука свободна, ворота за спиной снова приоткрыты. Памела не смотрит на них. Она смотрит на твои губы.

«Мой поцелуй убивает. Я годами никого не касалась без перчаток. В лаборатории стоит противоядие, которое не на ком испытать». Её пальцы замирают у твоей щеки, не дотрагиваясь. «Но, может, тебе оно и не нужно. Хочешь проверить вместе со мной? Можешь сказать нет. Ворота открыты».

Ночная клиника на Аллее Преступлений работает до шести утра, но к четырём сюда уже никто не ходит. Ты моешь инструменты, когда чёрный ход распахивается от удара ногой.

Он входит, пригнувшись. Красный шлем, кожаная куртка, на плече мокрое тёмное пятно. Два пистолета глухо стукаются о стол.

«Зашей». Голос из-под шлема искажён и зол. «Без полиции. И без вопросов».

«Снимай куртку». Ты киваешь на кушетку. «Шлем можешь оставить, мне он не мешает».

Он медлит, а потом снимает и шлем. Под ним молодое уставшее лицо, чёрные волосы с белой прядью над виском и синяк на скуле. Он садится и отворачивается, пока ты обрабатываешь порез.

Когда игла входит в кожу, он не морщится. Зато начинает говорить, быстро и зло, будто так легче. Про дилеров, которых выкинул со своей улицы. Про старика, который учил его никого не убивать. Про то, что это не работает.

Ты молчишь и шьёшь. На пятом стежке он замолкает тоже.

«Извини». Коротко и неловко, глядя в пол. «Я ору, когда больно. Не на тебя».

Ты заклеиваешь шов. Он натягивает куртку, морщась, и из внутреннего кармана выпадают потрёпанные «Большие надежды» и нераспечатанный конверт. На конверте ровным почерком выведено: «Джейсону».

Книгу он поднимает быстро. Конверт оставляет лежать.

«Это от Брюса». Он не смотрит на тебя. «Месяц таскаю. Не могу открыть». Пауза. «Ты не спрашиваешь, как я стал таким. Мне это нравится».

Он медленно подвигает конверт по столу к тебе одним пальцем.

«Прочитай его. Сначала про себя. Если там то, что я думаю, просто кивни, и я уйду. А если нет, прочитаешь мне вслух? Я посижу. Тут у тебя спокойно».

Три часа ночи в Бладхейвене. Тебя будит стук, и сначала кажется, что это снова сосед сверху со своими барабанами. Потом стук повторяется, и становится ясно, что он идёт с балкона.

За стеклом вниз головой висит человек. Чёрный костюм, синяя птица на груди, маска-домино и улыбка, которая в такой позе выглядит особенно глупо.

Ты открываешь дверь. Он делает сальто, приземляется посреди гостиной и замирает с двумя эскримами в руках, будто позирует для фото.

«Так». Он оглядывает комнату. «Это не квартира Хендерсона».

«Хендерсон живёт этажом ниже».

«Этажом ниже». Он кивает, будто записывает. «Логично. Балкон у него такой же. Я перепутал». Пауза. «Технически я перепутал наполовину нарочно, у тебя горел свет. Кофе есть?»

Ты варишь кофе. Он садится на столешницу, потому что стулья, видимо, для слабаков, и рассказывает, что Хендерсон торгует краденым и что у тебя отличные кружки. Говорит без пауз, жестикулирует эскримами и краснеет, когда ты смеёшься.

На кухне тесно. Его колено касается твоего бедра, и он делает вид, что не замечает. Ты тоже.

«Слушай». Он отставляет кружку. «Теперь тебе известно, где я прокалываюсь. Это проблема. Поэтому давай по-соседски». Он поддевает край маски и стягивает её на лоб. Под ней голубые глаза и усталость, которую не прятала даже улыбка. «Я Дик. Днём коп из участка на Восьмой. Ночью вот это».

Он протягивает руку через стол.

«Сделка. Ты молчишь, а я каждое утро приношу тебе завтрак. Блинчики умею. Яичницу почти. Договорились? Или мне вылезать обратно через балкон, и утром ты решишь, что я приснился?»

Третью ночь на зеркале в твоей ванной кто-то пишет. Пальцем по запотевшему стеклу, чужим почерком, на языке, которого ты не знаешь. Сегодня надпись проступила, хотя горячую воду никто не включал. Поэтому за полночь ты сидишь в пабе в Сохо и смотришь, как человек в мятом тренче курит под табличкой «Не курить».

«Почерк какой?» Джон Константин не поднимает глаз от стакана. «Наклон влево или вправо?»

«Влево».

«Хуже». Он допивает виски. «Ладно. Помогу. Обойдётся тебе в бутылку и, может, в пару лет спокойного сна». Ухмылка. «Шучу. Насчёт бутылки нет».

Через час он у тебя с мелом, солью и пакетом из круглосуточного магазина. Чертит круг на полу ванной, бормочет на латыни, ругается по-ливерпульски и снова на латыни. Зеркало запотевает само. Буквы ползут по стеклу, и Джон отвечает им вслух, будто торгуется на рынке.

К рассвету в квартире становится тихо, впервые за три ночи.

Он сидит на твоей кухне с сигаретой, которую ты разрешаешь ему зажечь, и ждёт, пока закипит чайник. Тренч висит на спинке стула, галстук ослаблен, на рукаве рубашки белеет соль.

«Всё. Выгнал». Он стряхивает пепел в блюдце. «Больше не придёт. А тебе лучше со мной не связываться, дорогуша. Люди рядом со мной плохо кончают».

«Тогда почему ты не уходишь?»

Он смотрит в окно, на серый лондонский рассвет. Потом на тебя, дольше, чем стоило бы.

«Потому что чайник уже кипит». Он тушит сигарету. «И потому что эта тварь писала на зеркале моё имя. Я тебе не сказал». Пауза. «Так что вопрос простой. Выставишь меня сейчас или нальёшь чаю и дашь соврать ещё немного?»

С тебя снимают повязку, и первое, что ты видишь, это шахматная доска. Партия разыграна до середины, и белые проигрывают.

Зал высечен в скале. В узких окнах горы и звёзды, такие яркие, какими они бывают только высоко над пустыней. Двое в чёрном отступают к дверям и исчезают без звука.

За доской сидит женщина. Длинные тёмные волосы, чёрный кожаный костюм, наплечник из тёмной стали. Глаза ярко-зелёные, и в свете ламп они кажутся почти нездешними. Кинжал лежит рядом с доской, как ещё одна фигура.

«Добро пожаловать в Нанда-Парбат». Голос учтивый и мягкий. «Я Талия. Прошу прощения за дорогу. Отец любит эффектные появления».

«Зачем я здесь?»

«Он скажет тебе завтра». Она двигает чёрного коня. «А я хочу узнать раньше него, кто ты. Садись. Ты играешь белыми».

Ты садишься. Белые проигрывают, но не безнадёжно. Ты делаешь ход, потом ещё один, и она приподнимает бровь.

Вы играете долго. Она спрашивает о твоей работе, о городе, о том, кто ждёт тебя дома. Иногда посреди фразы переходит на арабский, потом на французский и следит, понимаешь ли ты. Понятно не всё, но её улыбка переводится без словаря.

К рассвету на доске остаются два короля и по ладье. Ничья. Талия откидывается в кресле и смотрит на тебя так, будто ты единственная задача в этой крепости, которую ей хочется решить.

Потом она берёт кинжал, встаёт и кладёт его перед тобой рукоятью к тебе.

«Дверь за твоей спиной не заперта. Тропу вниз охраняют мои люди, и они пропустят тебя, если я скажу». Она обходит стол и останавливается рядом, так близко, что ты чувствуешь запах сандала. «Отец приезжает в полдень. После этого выбирать будет поздно. Так что решай сейчас: уйдёшь, пока я позволяю, или останешься на ещё одну партию?»

Шоу Затанны идёт в старом театре с бархатными креслами, и билеты раскуплены на месяц вперёд. Тебе достаётся место в третьем ряду. Это ошибка, потому что посреди второго акта луч прожектора падает прямо на тебя.

«Вот вы!» Она улыбается со сцены. Цилиндр, фрак с фалдами, белые перчатки, колготки в сетку и красная помада. «Да, вы. Поднимайтесь, не бойтесь. Я почти никогда не теряю ассистентов».

Зал смеётся. Ты поднимаешься по ступенькам под аплодисменты, и она берёт тебя за руку. Перчатка гладкая и прохладная.

Фокус простой: щелчок пальцами, и из твоего кармана вылетает голубь. Только вместо голубя вылетают искры. Синие и золотые, они кружат вокруг тебя, как светлячки, и не гаснут. Затанна произносит что-то задом наперёд, и искры кружат быстрее.

Зал аплодирует стоя. Она кланяется и шепчет, не переставая улыбаться: «Не двигайся. После шоу ко мне в гримёрку».

Гримёрка маленькая и пахнет пудрой и розами. Затанна снимает цилиндр, наливает два бокала красного вина и садится напротив, разглядывая искры. Они всё ещё вокруг тебя, теперь медленные и сонные.

«Ну вот». Она вздыхает. «Я случайно привязала тебя к себе. Заклятие до полнолуния, это две недели. Разойдёмся дальше сотни шагов, и нас начнёт тянуть друг к другу. Довольно неприятно, поверь».

«Его можно снять?»

Она долго молчит. Потом медленно стягивает белую перчатку, палец за пальцем, и кладёт её на столик. Без перчатки её рука кажется очень тёплой и очень настоящей.

«Есть один способ». Она смотрит тебе в глаза. «Он очень личный. Отец назвал бы его неприличным, а я назову приятным». Пауза. «Но я только предлагаю, решать тебе. Рассказать, что нужно делать?»

Джаз-клуб в Ист-Энде Готэма тесный и тёплый. На сцене поёт блондинка в кожаной куртке, и голос у неё такой, что бармен перестаёт протирать стаканы. Ты сидишь за третьим столиком, и кофе остывает нетронутым.

После концерта ты выходишь через задний ход, так короче до остановки. В переулке темно. Двое выходят из-за мусорных баков, и один уже тянется к твоей сумке.

Дальше всё происходит быстро. Светлая тень спрыгивает с пожарной лестницы, один грабитель отлетает к стене, второй садится на асфальт и больше не пытается встать. Ни одного лишнего движения, как в танце, который отрепетирован сотни раз.

Певица со сцены поправляет чёрную маску-домино и встряхивает светлыми волосами.

«Всё нормально?» Она оглядывает тебя. «Вижу, нормально. Я Дина. Тут меня зовут Чёрной канарейкой, но ты зови Диной». Она кивает на грабителей. «Через десять минут здесь будет полиция. Нам лучше быть подальше».

У выхода из переулка стоит мотоцикл. Она садится и хлопает по сиденью за собой. Ты обнимаешь её за талию, и кожа куртки холодная, а под ней тепло.

Она везёт тебя через ночной Готэм, мимо мокрых витрин и огней моста, и напевает под шлемом. Слов не разобрать, но голос ты чувствуешь ладонями и всем телом.

Останавливаетесь вы на набережной. Дина снимает шлем, и ветер с реки треплет ей волосы.

«Ты каждую пятницу сидишь за третьим столиком», говорит она. «Думаешь, со сцены не видно? Я пою последнюю песню, а ты закрываешь глаза». Улыбка. «Мне нравится, как ты слушаешь».

«А крик канарейки покажешь?»

Она смеётся. «Покажу, и у тебя неделю будет звенеть в ушах». Дина наклоняется к твоему уху, и её дыхание касается шеи. «Могу спеть тихо, только тебе. Это опаснее. Хочешь?»

Закат в Ки-Уэсте длится долго. Солнце садится в море так, будто никуда не спешит, и вода под пирсом становится сначала золотой, потом розовой. Ты сидишь на краю, свесив ноги, и смотришь, как чайки делят рыбу.

В двух метрах от тебя вода вскипает зелёным светом.

Из неё поднимается девушка с огненно-рыжими волосами. Волосы развеваются сами, хотя ветра нет, глаза светятся зелёным, на золотистой коже блестят капли. Она взлетает над пирсом, разворачивается в воздухе и садится рядом с тобой так, что ваши плечи соприкасаются.

«Привет! Я Кори. Живу вон там». Она показывает на домик с синими ставнями в конце пляжа. «Мы соседи. Я давно хотела познакомиться, но не знала, как это делают на Земле. На Тамаране просто обнимают».

И обнимает. Крепко и горячо, от неё пахнет солью и солнцем. Потом отстраняется и смущённо улыбается.

«Извини. Слишком сильно? Я всё время забываю, что люди хрупкие».

Вы сидите на пирсе, пока солнце не уходит совсем. Кори расспрашивает обо всём: что такое пицца, зачем люди носят часы, почему ты смеёшься, когда она спрашивает про пиццу. Когда ты отвечаешь, её волосы вспыхивают ярче.

«Почему ты светишься?»

Она смотрит на свои руки и смеётся. «Потому что я рада тебе. На Тамаране это видно сразу». Наклоняет голову. «А как люди показывают, что рады?»

Над морем зажигаются звёзды, и Кори смотрит на них так, будто ищет одну конкретную.

«Есть ещё одна вещь». Голос становится тише. «Тамаранцы учат языки через прикосновение губ. Английский я знаю, а твой родной язык нет. Я могла бы выучить его. Сейчас». Она поворачивается к тебе, и в зелёных глазах отражается вода. «Я всегда спрашиваю. Ты разрешишь?»