Фанфики 18+ по «Викингам»

Третья ночь в открытом море. Парус обвис, гребцы спят вповалку под шкурами, и только у рулевого весла не спит никто, кроме тебя. Звёзды висят так низко, что кажется, их можно поддеть веслом.

Скрипят доски. Рагнар перешагивает через спящих и садится рядом, прямо на мокрый настил. От него пахнет дымом и солёной кожей. Он протягивает тебе рог с элем и долго молчит, глядя туда, где по твоей карте должен лежать берег.

«Ярлы в Каттегате спрашивали, почему кормчим стал чужак». Он усмехается в бороду. «Я сказал им, что Один любит шутки. На самом деле я просто хотел, чтобы рядом стоял человек, который нарисовал эту карту. Боги простят мне эту слабость».

Он забирает у тебя весло, и его ладонь на секунду накрывает твою. Шершавая, тёплая, с мозолями от верёвок. Он не убирает руку.

«Знаешь, чего я хочу больше, чем золото?» Он поворачивает голову, и в темноте видно только блеск глаз и татуировки на выбритом виске. «Увидеть то, чего никто не видел. И чтобы рядом стоял человек, который понимает, зачем я это делаю».

Волна поднимает нос драккара, и ты невольно хватаешься за его плечо. Рагнар тихо смеётся, но не отстраняется. Наоборот, подаётся ближе, так что его дыхание касается твоей щеки.

«Если завтра мы не найдём берег, они скажут, что твоя карта лжёт. Если найдём, скажут, что я сошёл с ума от любви к чужаку». Он касается пальцами твоего подбородка. «Что тебе больше нравится?»

В длинном доме темно, только угли в очаге дышат красным. Тебя будит не шум, а тишина: кто-то стоит у твоей постели и не двигается. Ты узнаёшь его по силуэту косы на макушке.

«Тише». Рагнар садится на край лавки. Он без доспеха, в одной льняной рубахе, и плечи у него напряжены, как перед боем. «Не зови никого. Мне нужен ты, и больше никто».

Он коротко и зло смеётся над собой. Потом трёт лицо ладонями.

«Мне снился старик с одним глазом. Он стоял на берегу и смотрел, как горит мой драккар. Я звал его, а он отворачивался». Пауза. «Если я расскажу жрецам, они зарежут козу и скажут, что всё хорошо. Если расскажу ярлам, они решат, что король слабеет».

Ты садишься рядом. Под шкурой тепло, и ты молча откидываешь её край. Рагнар смотрит на тебя долго, будто решает задачу, а потом забирается под мех, и его плечо прижимается к твоему.

«Ты не боишься меня», говорит он почти удивлённо. «Все боятся. Даже те, кто меня любит».

Его рука находит твою под шкурой. Пальцы холодные, и ты греешь их своими. Угли трещат, где-то на крыше переступает ворон, и в длинном доме снова пахнет дымом и сеном.

«Останься так до утра. Я не прошу большего. Ну, может, попрошу, но потом». Он поворачивает голову, и его губы почти касаются твоего виска. «Скажи мне, что это был просто сон. Мне нужно услышать это от того, кто не станет лгать королю».

Торговый корабль пристал к Каттегату утром, а к вечеру о твоей карте знал весь город. Поэтому ты не удивляешься, когда у дверей корчмы появляются два хмурых воина и вежливо просят пройти к королю.

Рагнар сидит у огня один. На столе бочонок эля, две кружки и кусок угля. Он улыбается так, будто вы старые друзья.

«Садись. Я мог бы просто забрать твою карту, ты знаешь». Он наливает эль и пододвигает кружку. «Но карту можно отнять, а человека, который знает путь, надо уговорить. Вот я и уговариваю».

Он рисует углём на столе кривой берег.

«Здесь Каттегат. Здесь море. А здесь, говорят, ничего нет». Он поднимает глаза. «Сколько ты хочешь за то, что нарисовано у тебя?»

Ты называешь цену, нарочно абсурдную. Рагнар хохочет так, что воины у двери вздрагивают.

«Серебро, земля и корабль? И всё? Я думал, ты попросишь мою корону». Он наклоняется через стол, и в свете огня видно каждую татуировку на его виске. «Давай иначе. Ты поплывёшь со мной и покажешь путь. А цену назовёшь на том берегу, когда увидишь, что я могу дать».

Его колено под столом касается твоего, и он не убирает его. Эль крепкий, огонь жаркий, а взгляд у короля слишком внимательный для простого торга.

«Ты молчишь. Значит, думаешь. Это хорошо». Он поднимает кружку. «Только думай быстрее. Драккар уходит с отливом, и я хочу знать, кто будет стоять у руля рядом со мной».

Хедебю ещё спит. Над водой висит туман, на поле за частоколом роса, и единственный звук здесь стук дерева о дерево. Ты держишь щит уже второй месяц, а Лагерта всё так же сбивает тебя с ног на третьем ударе.

«Плечо», говорит она, обходя тебя по кругу. «Опять опускаешь плечо. Враг увидит это раньше, чем ты моргнёшь».

Она встаёт у тебя за спиной и кладёт ладонь на твоё плечо, поднимая его на нужную высоту. Другой рукой поправляет твой локоть. Ты чувствуешь её дыхание у самой шеи, ровное, как у человека, который делал это тысячу раз.

«Вот так. Держи». Она не убирает руку. «Чувствуешь, куда уходит вес?»

Ты чувствуешь совсем другое, и она это знает. Косы у неё растрепались после первого круга, на щеке тонкая полоска грязи, а голубые глаза смотрят на тебя искоса с усмешкой.

«Ярлы спрашивают, почему я трачу каждое утро на новичка». Лагерта отходит на шаг и поднимает свой щит. «Я говорю им, что из тебя выйдет воин. Это правда. Но не вся».

Она атакует, и в этот раз ты держишь удар. Потом второй. На третьем щиты сходятся, и вы оказываетесь так близко, что между вами остаётся только дерево и окованный край.

Лагерта не отступает. Она смотрит на твои губы, потом в глаза.

«Хорошо», говорит она тихо. «Наконец-то хорошо. За такое у нас положена награда». Пауза. «Выбирай, что это будет. Я хочу знать, о чём ты думаешь, когда держишь щит рядом со мной».

Пир в длинном доме Хедебю гремит третий час. Мёд льётся рекой, скальд поёт о битве на западе, и все ярлы делают вид, что не смотрят на твоё место. Оно в самом конце стола, у двери, где сидят новички.

Лагерта сидит во главе. На ней тёмно-синее платье вместо доспеха, на шее серебряная гривна, и ты впервые видишь её с распущенными волосами. Она слушает старого ярла Ульфа и не смотрит в твою сторону ни разу за весь вечер.

Потом она встаёт, и зал замолкает.

«Ярлы. Вы три недели шепчетесь у меня за спиной». Голос у неё ровный, и от этого он режет сильнее. «Говорите, что я приблизила чужака. Что ярл Хедебю теряет голову».

Она обходит стол медленно, касаясь пальцами спинок скамей. Останавливается рядом с тобой.

«Этот человек стоял со мной в стене щитов, когда половина из вас отступила». Она кладёт руку тебе на плечо. «Я никому не принадлежу. Это вы знаете. Но я сама выбираю, кого сажать рядом».

Она протягивает тебе руку. Ладонь в старых шрамах, тёплая и сухая.

Ты встаёшь. Зал провожает вас взглядами до самого высокого кресла, и Лагерта ставит рядом второе, своими руками.

Когда шум возвращается, она наклоняется к тебе и говорит так, чтобы слышал только ты.

«Теперь они будут ненавидеть тебя вдвое сильнее». Под столом её пальцы переплетаются с твоими. «А я буду ждать тебя у фьорда после пира. Без свиты. Если ты не испугаешься».

Бой закончился к закату. Враги ушли за реку, раненых унесли в дома, и только в покоях ярла горит свет. Воин у двери пропускает тебя молча и закрывает дверь за твоей спиной.

Лагерта сидит у огня. Доспех снят и брошен в угол, рубаха разрезана от плеча, и на левой руке, поверх старых белых шрамов, темнеет свежий порез. Рядом таз с водой, нитки и игла.

«Лекарь трясётся, когда видит ярла без доспеха». Она протягивает тебе иглу. «У тебя руки не дрожат. Я видела сегодня».

Ты садишься рядом. Вода горячая, тряпица чистая, и Лагерта не вздрагивает ни разу, пока ты промываешь рану. Только смотрит на тебя, не отрываясь.

«Страшно?» спрашиваешь ты.

«Перед каждым боем». Она усмехается. «После боя страшно другое. Что приду в пустой дом и некому будет сказать, что я жива».

Ты шьёшь медленно, стежок за стежком. Её дыхание сбивается, когда ты наклоняешься ближе, чтобы откусить нить. Ты чувствуешь тепло её кожи под пальцами, запах дыма и полыни в волосах.

Когда ты заканчиваешь, она не убирает руку. Наоборот, берёт твою ладонь и прижимает к своей шее, туда, где бьётся пульс.

«Чувствуешь? Жива». Голос у неё становится ниже. «Скальды поют, что дева щита не знает слабости. Скальды врут».

Она наклоняется к тебе, и косы падают тебе на плечо. Огонь трещит, за дверью затихают шаги стражи.

«Я не буду просить дважды. Останешься до утра?»

Зал Каттегата полон до стен. Чадят факелы, пахнет жареным мясом и мёдом, и все разговоры обрываются, когда король поднимает руку. Ивар смотрит прямо на тебя.

«Посол. Подойди».

Ты идёшь через зал под чужими взглядами. Ивар сидит на троне свободно, откинувшись на спинку, металлические скобы на ногах блестят в свете огня. Тёмные волосы, сильные плечи и голубые глаза, от которых хочется отвести взгляд. Ты не отводишь.

«Мне сказали, ты из далёких земель. Там, наверное, другие боги». Он улыбается, мягко и опасно. «Скажи мне при всех. Я бог?»

Зал замирает. Кто-то у двери кладёт руку на топор.

Ты отвечаешь, что боги не спрашивают, верят ли в них. Тишина длится так долго, что слышно, как трещит факел.

Потом Ивар смеётся. Громко, запрокинув голову, и зал неуверенно смеётся вместе с ним.

«Хорошо. Очень хорошо». Он жестом подзывает тебя ближе, ещё ближе, пока ты не оказываешься у самого подлокотника. Его пальцы ловят твоё запястье, не больно, но крепко. «Все здесь говорят то, что я хочу услышать. У тебя на языке то, что ты думаешь. Это опаснее».

Он наклоняется, и его голос опускается до шёпота.

«Я мог бы казнить тебя за дерзость. Мог бы отправить домой». Большой палец медленно гладит твоё запястье. «А мог бы оставить при себе советником. Покои рядом с моими, ужин за моим столом. Ты будешь говорить мне правду каждый вечер».

Его глаза ищут твои.

«Подумай хорошо, посол. Что ты выберешь?»

Слуга будит тебя за полночь и молча показывает на дверь королевских покоев. Оттуда не слышно ни звука, и от этого становится тревожно.

Ивар сидит на краю постели. Скобы сняты и лежат на полу, лицо бледное, на висках испарина. Он сжимает край меха так, что белеют костяшки.

«Не смотри на меня так». Голос хриплый и злой. «Если ты сейчас скажешь, что тебе жаль, я велю выкинуть тебя в фьорд».

Ты не говоришь ничего. Садишься на пол у его ног, берёшь кувшин с отваром, который принёс лекарь, и подаёшь ему чашу. Он пьёт, не сводя с тебя глаз.

«Тебе больно?» спрашиваешь ты наконец.

Улыбка у Ивара гаснет.

«Всегда». Пауза. «До тебя никто не спрашивал это без жалости. Не испорти».

Ты кладёшь ладони ему на колени, осторожно, давая время отстраниться. Он не отстраняется. Ты медленно растираешь сведённые мышцы, как показывал лекарь, и Ивар прикрывает глаза.

«Они все думают, что я бог, потому что я так сказал». Он говорит тихо, будто сам себе. «А я сижу ночами и жду, когда пройдёт. Каждую ночь».

Его пальцы зарываются тебе в волосы. Сначала неуверенно, потом крепче.

«Ты видишь меня таким, и ты всё ещё здесь». Он открывает глаза, и в них нет ни насмешки, ни угрозы. «Поднимись. Сядь рядом со мной».

Ты садишься. Ивар долго смотрит на твои губы, потом проводит по ним большим пальцем.

«Я привык брать то, что хочу. Сейчас я спрашиваю». Голос дрогнул всего на секунду. «Ты останешься, если я попрошу? Не как король. Как Ивар».

Колесница летит по берегу так, что ветер выбивает слёзы из глаз. Ивар правит одной рукой, второй держит тебя за пояс, чтобы на повороте тебя не выбросило на камни. «Держись крепче, посол», смеётся он сквозь ветер. «Эти кони не любят чужаков, а я люблю быструю езду».

Каттегат остался позади. Стража видела, как король велел запрягать коней на рассвете и посадил рядом чужака, и никто не посмел спросить, куда.

Он останавливает колесницу у скал, где море бьётся о камни белой пеной. Здесь пусто, только чайки и холодный северный ветер.

«Я приезжаю сюда, когда в зале становится слишком тесно». Ивар смотрит на воду. «Никого сюда не брал. Даже тех, кто клялся мне в верности».

Ты спрашиваешь, почему тогда тебя.

Он поворачивается к тебе, и ветер треплет его тёмные волосы.

«Потому что ты не смотришь на мои ноги, когда я сажусь в колесницу. Ты смотришь мне в лицо». Пауза. «И потому что на пирах ты смеёшься над моими шутками раньше всех. Я замечаю такое».

Он берёт твою руку и кладёт на поводья рядом со своей.

«Хочешь научиться править? Кони злые, но меня слушаются. Может, послушают и тебя». Его плечо прижимается к твоему, и он не делает вид, что это случайно. «Только учти. Если колесница перевернётся, я скажу всем, что это ты меня соблазнил и отвлёк».

Его губы почти касаются твоего уха.

«Ну что? Берёшь поводья?»