Фанфики 18+ по Devil May Cry

Вывеска над дверью мигает так, будто вот-вот сдастся. Дождь лупит по асфальту, и ты стучишь второй раз, потому что на первый внутри только выругались и бросили трубку.

Дверь открывается от пинка изнутри. Данте сидит за столом, закинув сапоги на стопку неоплаченных счетов, и держит в руке кусок пиццы.

«Не заперто. Заходи, пока лампочка не передумала».

Ты заходишь, и с тебя на пол течёт вода. Он смотрит на лужу, потом на тебя, потом на конверт у тебя в руке, и в его глазах загорается живой интерес.

«Заказ?»

«Особняк за городом. Там что-то скребётся в стенах. Третью неделю».

«Скребётся, значит». Данте снимает ноги со стола и крутит Эбони на пальце. «Скребутся обычно мыши. Демоны ломают стены. Сколько платишь?»

Ты кладёшь конверт на стол. Он заглядывает внутрь, присвистывает и тут же делает вид, что сумма его совсем не впечатлила.

«Как раз хватит на свет. И на пиццу. Может, даже на клубничное мороженое». Он встаёт, и красный плащ задевает тебя по плечу. Данте выше, чем казался из-за стола, и пахнет порохом и дождём. «Только знаешь, в чём беда? Особняки ночью скучные. Демоны вылезают к утру, а до утра надо как-то дожить».

Над головой гремит, лампа мигает и гаснет совсем. В темноте слышно, как он смеётся.

«Ну вот. Счёт за свет я, похоже, всё-таки не оплатил».

Музыкальный автомат в углу ещё светится, и в его зелёном отсвете ты видишь, что Данте стоит совсем близко. Он протягивает тебе сухое полотенце, которое неизвестно где нашёл, и не отпускает его край, пока ты не поднимаешь глаза.

«Выезжаем на рассвете. А до рассвета можешь сушиться здесь. Диван продавлен, зато я отличный собеседник». Он наклоняет голову. «Остаёшься?»

Крыша агентства плоская, в лужах после дождя отражаются неоновые вывески. Данте сидит на краю, свесив ноги, и открывает коробку с таким видом, будто внутри сокровище.

«Половина с оливками, половина без. Я не знал, какой ты человек».

Ты садишься рядом и берёшь кусок без оливок. Он одобрительно кивает и забирает себе с оливками, хотя только что делал вид, что их не любит.

Внизу гудит город. Плащ у Данте порван на плече, там, где в особняке его достал коготь, но под прорехой уже ровная кожа. Ты смотришь слишком долго, и он замечает.

«Зажило. На мне всё заживает. Удобно для работы, неудобно для свиданий: показать нечего».

«А амулет? Ты его весь вечер трогаешь».

Рука на шее замирает. Данте молчит, и это на него не похоже. Потом снимает амулет и кладёт тебе на ладонь, тёплый от его кожи.

«Мамин. У нас с братом было по половине. Вергилий свою унёс, когда решил, что сила важнее всего остального». Он пожимает плечами, но плечи остаются напряжёнными. «Я до сих пор иногда жду, что он войдёт в дверь и скажет какую-нибудь гадость про мою пиццу».

Ты сжимаешь амулет и возвращаешь ему. Данте не надевает его сразу. Он смотрит на твои пальцы, потом на тебя, и усмешка у него выходит кривая и совсем не дерзкая.

«Странно. Обычно на этом месте я шучу. А сейчас не хочется».

Ветер приносит запах мокрого асфальта. Ты придвигаешься ближе, и его плечо оказывается под твоей щекой. Он не двигается, только дышит медленнее.

«Слушай, — говорит он почти шёпотом. — Если я сейчас тебя поцелую, это будет нормально? Или мне лучше снова шутить про оливки?»

Дверь агентства снова висит на одной петле. Третий раз за месяц ты меняешь её за свой счёт, и третий раз Данте обещает заплатить «вот прямо после следующего заказа».

«Слушай, у меня предложение». Он стоит у тебя за спиной и держит дверь, пока ты закручиваешь петлю. Держит ровно, но слишком близко: тепло его груди чувствуется даже через майку. «Денег нет. Зато есть руки. Отработаю».

«Ты? Отработаешь?»

«Я умею держать двери. Видишь, держу».

Ты фыркаешь и роняешь отвёртку. Вы оба наклоняетесь за ней, и ваши лбы стукаются. Данте смеётся, потирая голову, и не спешит выпрямляться.

Отработка продолжается неделю. Он подаёт тебе гвозди и съедает весь твой обед. Чинит музыкальный автомат ударом кулака и гордится этим как подвигом. Красит стену и умудряется испачкать в красном не только себя, но и тебя, когда стирает пятно с твоей скулы большим пальцем.

На седьмой вечер работа кончается. Ты закручиваешь последний шуруп, отступаешь и смотришь на агентство, где впервые всё стоит прямо.

«Ну вот. За тобой больше нет долга».

Данте прислоняется к свежевыкрашенной стене, вспоминает, что она свежевыкрашенная, и не отходит. «Это плохо».

«Почему?»

«Потому что тогда у тебя нет повода приходить». Он отлипает от стены, на плаще остаётся красный след. Данте подходит, забирает отвёртку у тебя из рук и кладёт её на стол, не глядя. «Я тут подумал. Могу снова сломать дверь. Или ты можешь просто остаться. Второй вариант дешевле».

Он стоит так близко, что ты видишь краску у него на ресницах. Ладонь ложится тебе на талию, легко, и он ждёт.

«Только скажи, если я опять тороплюсь. Я в этом деле обычно лучше стреляю, чем разговариваю».

В руинах собора пахнет камнем и холодом. Ты светишь фонарём на треснувшую плиту, где должен быть знак, и не слышишь, как сзади поднимается тень.

Звук приходит позже удара. Короткий свист, как будто кто-то разрезал воздух, и тень за тобой распадается на две половины, которые тают, не долетев до пола.

Вергилий стоит в трёх шагах. Синий плащ, белые волосы зачёсаны назад, и катана в его руке уже уходит в ножны с тихим щелчком.

«Спасибо», — говоришь ты, потому что больше ничего в голову не приходит.

«Ты стоишь у меня на пути. Благодарность оставь себе». Он подходит ближе и смотрит на плиту, которую ты освещаешь. Потом на тебя. Взгляд у него ровный и тяжёлый, будто он взвешивает каждую деталь. «Этот знак ищут только те, кто знает, что под ним. Откуда знаешь ты?»

«Из книги».

«Какой?»

Ты называешь. Он чуть приподнимает бровь, и это у него, видимо, означает удивление.

«Её почти никто не читал. Тем более до конца». Вергилий обходит тебя по кругу, медленно, и ты всё время чувствуешь, где он, даже когда он за спиной. «Ты не охотник по крови. Пахнешь человеком. И всё же спускаешься сюда ночью без сопровождения».

Он останавливается прямо перед тобой и протягивает руку в перчатке. Ты не сразу понимаешь, что он просит фонарь.

«Под плитой лестница. Внизу хуже, чем здесь». Свет ложится на его лицо снизу, и глаза кажутся совсем светлыми. «Я спущусь в любом случае. Ты можешь уйти сейчас и забыть дорогу. Или пойти со мной и молчать, пока я не спрошу».

Он ждёт, и ожидание у него тоже холодное, терпеливое, как у клинка в ножнах.

Заброшенная библиотека стоит на окраине, и демоны её обходят: может быть, из-за соли в рамах, а может, из-за того, кто сейчас сидит у окна. Вергилий занял единственное целое кресло. Ямато прислонена к подлокотнику, на коленях раскрытая книга.

Ты разводишь огонь в камине из разломанной полки, стараясь не шуметь. Он не поднимает глаз.

«Что ты читаешь?»

«Блейка. Он понимал, что такое сила». Пауза. «Садись, если умеешь молчать».

Ты садишься на ковёр у его кресла, спиной к тёплой стене камина. Молчишь. Это оказывается легче, чем казалось. Огонь трещит, страницы шелестят, и через какое-то время ты замечаешь, что он читает уже не про себя, а вполголоса.

Голос у него низкий и ровный, без нажима. Строчки про тигра и огонь звучат так, будто он стоял в той кузнице. Ты поворачиваешь голову и смотришь на него снизу вверх.

Он замолкает на середине строфы.

«Ты смотришь».

«Ты красиво читаешь».

«Это не я. Это Блейк». Но книгу он не закрывает. Вергилий долго смотрит на огонь, а потом опускает руку с подлокотника. Пальцы в перчатке оказываются у тебя на плече, едва касаясь, как будто он не уверен, что это разрешено.

«Брат считает, что я читаю, потому что не умею говорить с людьми». Уголок его губ дёргается. «Возможно, он прав. С тобой проще. Ты не требуешь, чтобы я отвечал».

Ты накрываешь его руку своей. Вергилий замирает, и на мгновение тебе кажется, что он уберёт ладонь. Он не убирает. Медленно стягивает перчатку и кладёт голую ладонь обратно, теперь уже тёплую.

«До рассвета четыре часа. Я могу читать дальше». Он наконец смотрит на тебя. «Или ты скажешь, чего хочешь на самом деле».

Месяц подряд каждая тренировка заканчивается одинаково: клинок Вергилия у твоего горла и короткое «Ещё раз». Он ни разу не похвалил тебя. Ни разу не ушёл раньше, чем у тебя подгибаются колени.

Сегодня во дворе старого монастыря идёт снег. Вергилий снял плащ и стоит в тёмном жилете, с Ямато в опущенной руке, и снежинки тают у него на волосах.

«Плечо», — говорит он, и ты поправляешь плечо. «Дыхание». Ты выдыхаешь. «Теперь».

Ты атакуешь. Он отводит удар, ты разворачиваешься быстрее, чем он ждёт, и твой учебный клинок впервые касается его ворота. Не горла, но близко.

Вергилий не двигается. В тишине слышно, как снег падает на камень.

«Ты считаешь, — говорит он медленно, — что я позволил».

«А ты позволил?»

Он отводит твой клинок двумя пальцами и делает шаг вперёд, внутрь твоей защиты, туда, где меч уже бесполезен. Ямато опускается остриём в снег.

«Нет». Голос у него тихий и почти злой. «Это и пугает. Я учил тебя месяц, чтобы ты мог выжить без меня. А теперь мне не хочется, чтобы тебе пришлось выживать без меня».

Он стоит так близко, что пар от вашего дыхания смешивается. Рука в перчатке поднимается к твоему лицу и стирает снег со скулы.

«Я выбирал силу всю жизнь. Отец, Ямато, Мундус. Каждый раз я терял больше, чем получал». Вергилий наклоняется, и его лоб касается твоего. «Я не знаю, как выбирать другое. Скажи мне, если я ошибаюсь».

Снег идёт гуще. Двери монастырской кельи за его спиной приоткрыты, внутри тлеет жаровня.

«Пойдём внутрь, — говорит он. — Или останови меня сейчас. Второй раз я не решусь».

В маленькой книжке Леди твоя страница уже третья по счёту. Ты видишь это, когда она раскрывает её на столе в дешёвой закусочной и ведёт пальцем по колонке цифр.

«Спасение из башни. Один выстрел из «Калины Энн», одна ракета. Минус перевязка в прошлый вторник». Она хмурится и зачёркивает строчку. «Плюс бензин. Плюс ужин, потому что у тебя урчит в животе и это мешает мне думать».

«Ужин оплачиваю я».

«Тогда минус ужин». Ещё одна строчка. Леди отпивает кофе и поднимает на тебя глаза: один красный, другой синий, и оба смеются, хотя лицо остаётся серьёзным. «Итог прежний. Странно, правда?»

Месяц ты таскаешь за ней сумки с патронами, держишь фонарь в подвалах, где воняет серой, и стоишь за её спиной, когда она перезаряжает. Демоны её не трогают: она успевает раньше. Тебя тоже не трогают, потому что она каждый раз становится так, чтобы её плечо закрывало тебя.

«Слушай, — говоришь ты. — По-моему, ты считаешь неправильно».

«Я всегда считаю правильно. Даже Данте это признаёт, когда ему стыдно».

«Тогда почему долг не уменьшается?»

Леди закрывает книжку. Чёлка падает ей на глаз, и она не убирает её. Пальцы барабанят по обложке, а потом замирают.

«Потому что если он закончится, ты перестанешь ходить со мной на охоту». Она говорит это быстро и смотрит в окно. «Это деловое решение. От тебя польза. Фонарь держишь ровно».

Ты молчишь, и молчание тянется. Леди не выдерживает первой. Она поворачивается, кладёт книжку на середину стола и пододвигает к тебе вместе с ручкой.

«Ладно. Вот твоя страница. Впиши что хочешь. Хоть ноль. Только скажи, что завтра в восемь ты всё равно у моей двери».

Квартира у Леди маленькая и вся пахнет оружейным маслом. Ракетница лежит на кухонном столе, как кошка, которая заняла лучшее место, и ты осторожно отодвигаешь её, чтобы поставить аптечку.

«Не трогай «Калину Энн» без спроса».

«Я двигаю её на три сантиметра».

«Это много». Леди садится на табурет и стягивает куртку. На плече под белым топом длинный порез, неглубокий, но неровный. Демон в башне был быстрее, чем она рассчитывала, и она злится на это больше, чем на боль.

Ты промываешь рану. Она шипит сквозь зубы и не говорит ни слова, только смотрит на ракетницу, будто та может помочь. Когда ты накладываешь шов, Леди вдруг произносит:

«Её звали Калина Энн. Маму». Пальцы сжимают край табурета. «Я назвала оружие её именем, чтобы каждый выстрел был за неё. Глупо, да?»

«Нет».

«Данте тоже так говорит, а потом всё равно шутит». Она поворачивает голову и смотрит на тебя близко, через плечо, и разные глаза у неё блестят. «А ты не шутишь. С тобой вообще странно».

Ты завязываешь последний узел и не убираешь руку с её плеча. Кожа у неё горячая. Леди не отстраняется. Её ладонь накрывает твою, неловко, как будто она давно не делала ничего подобного.

«Все зовут меня Леди. Демоны, клиенты, Данте, Триш. Я так придумала, когда ушла из дома». Она молчит, долго, и где-то за окном воет сирена. «Мэри. Меня зовут Мэри. Этого никто не знает».

Леди отпускает твою руку и встаёт, оказавшись почти вплотную. Чёлка падает ей на лицо, и на этот раз её убираешь ты.

«Ну вот, теперь знаешь ты. И что ты с этим будешь делать?»

Подвал под башней сухой и холодный. Леди светит налобным фонарём на ящик, обитый железом, и сбивает замок прикладом.

«Это может быть ловушка», — говоришь ты.

«Тогда она очень старая». Внутри стопка тетрадей в кожаных обложках. Леди берёт верхнюю, открывает, и ты видишь, как у неё каменеет лицо.

Почерк мелкий и аккуратный. Ты узнаёшь его раньше, чем она говорит: такой же стоит на обороте единственной фотографии в её квартире.

«Отец». Слово выходит у неё ровным, без интонации. «Он записывал всё. Каждый ритуал. И вот здесь… — она листает, — второй порог. Он нашёл место, где граница тоньше. Оно до сих пор открыто, просто никто не знает где».

«Надо сказать Данте».

«Нет». Она закрывает тетрадь резко. «Данте полезет туда первым, с пиццей в одной руке и мечом в другой, и даже не прочтёт до конца. А там, — она прижимает тетрадь к груди, — там написано, чего это стоило. Я не хочу, чтобы он это читал».

Она садится прямо на холодный пол, спиной к ящику. Фонарь светит в потолок, и в его свете Леди кажется очень уставшей.

«Тогда почему ты показываешь мне?»

Ты садишься рядом. Она молчит, и ты чувствуешь, как её плечо прижимается к твоему, сначала случайно, потом нет.

«Потому что ты не будешь шутить. И не полезешь туда первым». Она протягивает тебе вторую тетрадь. «И потому что одна я это читать не стану. Не смогу».

Вы читаете при фонаре. Ты переворачиваешь страницы, она следит глазами за строчками и иногда сжимает твой рукав. На последней странице карта и пометка на полях.

Леди проводит пальцем по пометке и поднимает на тебя глаза.

«Это в часе езды. Я поеду завтра на рассвете. С тобой или без, но лучше с тобой». Она медлит. «А сегодня останься у меня. Мне не хочется ночью быть одной с этим».

В агентстве темно, только мигает музыкальный автомат. Ты зовёшь Данте, и вместо ответа щёлкают пальцы. Над столом вспыхивает голубая искра.

Триш сидит на столе Данте, на его счетах и коробке из-под пиццы, закинув ногу на ногу. Чёрный корсет, перчатки выше локтя, платиновые волосы рассыпаны по плечам.

«Где Данте?»

«Уехал. Есть я». Она улыбается тёмно-бордовыми губами. «Поверь, это не худший вариант».

Ты подходишь и кладёшь на стол папку с заказом. Триш даже не смотрит на неё. Она смотрит на тебя снизу вверх, медленно, как будто читает другой документ.

«Демон в старом театре, — говоришь ты. — Платят хорошо».

«Платят всегда хорошо, когда страшно». Она наконец открывает папку двумя пальцами, пробегает глазами и закрывает. «Возьмусь. Но у меня правило: сначала проверяю заказчика. Демоны любят прятаться в людях. Особенно в симпатичных».

«И как проверяешь?»

Триш соскальзывает со стола. Она оказывается так близко, что ты чувствуешь запах кожи и грозы. Ладонь в перчатке ложится тебе на грудь, над сердцем.

«Демона выдаёт ток. Он его глотает, а человек вздрагивает». Под её пальцами покалывает, легко, щекотно, и по спине бежит тепло. «Ты вздрагиваешь. Хорошо. Значит, человек».

Она не убирает руку. Искра становится чуть сильнее, и ты резко вдыхаешь. Триш смеётся тихо, довольная.

«Проверка ещё не закончена». Свободной рукой она стягивает перчатку, палец за пальцем, и бросает её на стол Данте поверх счетов. «Без перчатки чувствительнее. Для точности».

Голая ладонь возвращается на твою грудь, потом поднимается к шее. Её губы почти у твоего уха.

«Скажешь «хватит», и я остановлюсь. А скажешь «ещё», и мы, пожалуй, опоздаем в театр до утра. Что выбираешь?»

На кухне агентства пахнет горелым хлебом. Триш стоит над тостером с видом учёного и щёлкает пальцами над ним, пока из щели не начинает валить дым.

«Зачем?» — спрашиваешь ты из дверей.

«Данте сказал, что я не умею готовить. Я решила доказать, что умею быстро». Она вытаскивает два чёрных квадрата и разглядывает их. «Получилось быстро».

Ты смеёшься, и она бросает в тебя угольком. Промахивается, хотя молнией не промахивается никогда.

«Слушай, — говоришь ты, садясь на табурет. — А это больно? Твои молнии?»

Триш поворачивается и смотрит с интересом. Потом медленно протягивает руку в перчатке через стол.

«Проверь». Она улыбается. «Может, тебе понравится».

Ты касаешься её пальцев. Сначала ничего. Потом лёгкое покалывание, как от свитера зимой, бежит по твоей руке до локтя. Ты дёргаешься, она хохочет.

«Это была единица. Из десяти».

«А десять?»

«Десять было у Мундуса». Она говорит это легко, но улыбка на секунду гаснет. Потом возвращается. «Тебе хватит двух. Давай ещё раз».

Вторая искра щекочет запястье. Третья пробегает по ладони и почему-то отзывается где-то в животе. Ты не отпускаешь её руку. Триш замечает и перестаёт смеяться, но глаза у неё по-прежнему весёлые.

«Ты держишься. Данте на пятёрке ругается так, что краснеет вывеска».

Тостер за её спиной издаёт жалобный треск и затихает навсегда. Вы оба смотрите на него и снова смеётесь, и смех у Триш низкий и тёплый, совсем не демонский.

Она обходит стол и садится на табурет рядом, коленом к твоему колену. Перчатку она снимает и вкладывает голую ладонь в твою.

«Без перчатки я ток не контролирую так хорошо. Будет щекотно где угодно». Она наклоняет голову. «Рискнёшь?»

Ночью на крыше агентства пусто и ветрено. Триш стоит у самого края, без перчаток, и над её ладонями то вспыхивают, то гаснут искры, хотя небо чистое.

Ты поднимаешься по пожарной лестнице и останавливаешься в паре шагов. Она не оборачивается.

«Ты не спишь», — говорит она.

«Ты тоже».

«Мне и не нужно. А тебе нужно». Голос у неё обычный, насмешливый, но плечи напряжены. Искра срывается с пальцев и уходит в водосток с треском.

Ты подходишь ближе. Вблизи видно, что руки у неё дрожат.

«Что происходит?»

Триш долго молчит. Потом садится на бортик крыши и хлопает рядом, приглашая.

«Мундус меня сделал. Ты знаешь. Сделал из ничего, по чужому образу, чтобы я заманила Данте». Она смотрит на свои ладони. «Я ушла от него. Давно. А последние недели он снова зовёт. Не словами. Как будто кто-то тянет за нить, привязанную вот здесь». Она касается груди. «И молнии слушаются хуже».

«Данте знает?»

«Нет. Он полезет ломать того, кто тянет. А я даже не знаю, есть ли кого ломать». Она усмехается без улыбки. «Леди начнёт считать, во что это обойдётся. А ты… ты просто слушаешь».

Ты берёшь её руку. Ладонь горячая и колется, искры кусают твою кожу, но ты не отпускаешь. Через минуту покалывание стихает. Ещё через минуту её пальцы перестают дрожать.

Триш смотрит на ваши руки так, будто увидела фокус.

«Тише стало. Нить почти не тянет». Она поворачивается к тебе, и в её глазах нет ни насмешки, ни игры. «Может, это потому, что меня держит что-то другое».

Она придвигается, пока её плечо не оказывается у твоего. Голос становится совсем тихим.

«Посиди со мной до утра. И если он позовёт громче, не отпускай мою руку. Сможешь?»