Фанфики 18+ по «Сверхъестественному»

Неоновая вывеска мотеля «Пеликан» мигает через букву, и Дин смотрит на неё так, будто она лично его оскорбила. Ключ на стойке один. Администратор пожимает плечами: конференция страховщиков, всё занято до четверга.

Номер пахнет хлоркой и старым ковром. Обои в розовых фламинго, кровать одна, широкая и продавленная посередине. Дин бросает куртку на кресло, ставит у двери сумку и сыплет дорожку соли по подоконнику, не глядя на тебя.

«Так. Я на кресле», — говорит он. Кресло ему примерно по пояс.

Ты садишься на край кровати, и плечо отзывается болью. Оборотень успел зацепить тебя когтем у самого амбара. Дин замечает, как ты морщишься, и молча достаёт из сумки виски, иголку и нитку.

«Снимай рубашку. Я не смотрю». Он смотрит. Сначала на рану, потом чуть дольше, чем нужно, на ключицу. Пальцы у него тёплые и неожиданно аккуратные. Он льёт виски на порез, ты шипишь, и он хмыкает: «Привыкай. Так у меня проходят все первые свидания».

Стежков выходит пять. На четвёртом он перестаёт шутить. Ты слышишь, как он дышит, медленно и слишком ровно, как дышат люди, которые держат себя в руках.

«Там, в амбаре, когда он на тебя прыгнул... — Дин завязывает узел и не убирает ладонь с твоего плеча. — Я с детства этим занимаюсь. Обычно мне не страшно. А сегодня было».

Лампа над кроватью гудит. За стеной кто-то смотрит телевизор без звука, и по обоям бегают синие отсветы. Дин поднимает глаза, и они оказываются очень близко, зелёные, усталые, с тенью улыбки в углу рта.

«Кресло, кстати, ужасное, — говорит он тише. — Ты сильно пинаешься во сне? Или мне всё-таки рискнуть?»

Свет на кухне мигает трижды и гаснет. Когда лампа загорается снова, у холодильника стоит мужчина в бежевом тренче и смотрит на твою кружку так, будто она может взорваться.

«Не бойся. Меня зовут Кастиэль, я ангел Господень. Мне приказано тебя охранять».

С того вечера прошло четыре дня. За это время он научился включать микроволновку, съел шесть твоих бутербродов с арахисовым маслом и ни разу не отошёл дальше чем на два шага. Он стоит у двери ванной, пока ты чистишь зубы, и сидит на подлокотнике дивана, пока идёт сериал. Задаёт вопросы. Почему люди плачут над выдуманными собаками? Зачем на кровати столько маленьких подушек?

Ночью ты просыпаешься от взгляда. Кастиэль стоит у изголовья, неподвижный, как вешалка для собственного тренча.

«Это жутко, Кас».

«Дин говорит то же самое». Он чуть наклоняет голову. «Тебе снилось что-то тревожное. Я хотел убедиться, что ты здесь».

На его рукаве темнеет пятно. Вчера у заправки двое его братьев пытались к тебе подойти, и после этого он долго прижимал ладонь к рёбрам. Ты откидываешь одеяло и киваешь на край кровати. Он садится очень прямо, как на допросе.

Под тренчем рубашка распорота, порез затягивается медленно, слабым золотым светом. Ты касаешься кожи рядом с ним, и Кастиэль замирает.

«Странно. Ангелы чувствуют прикосновения иначе, чем люди. Твои я чувствую так, как чувствовал бы человек. Это противоречит всему, что я знаю о себе».

Он смотрит на твои губы с тем же сосредоточенным любопытством, с каким изучал микроволновку. Потом снова в глаза, и синева в них в темноте почти светится.

«Приказ был не отходить от тебя. Про расстояние в нём ничего не сказано». Пауза. «Можно мне остаться ближе? Скажешь нет, и я вернусь к изголовью».

Три часа ночи, и на твоей кухне пахнет серой и дорогим виски. Кроули сидит в кожаном кресле, которого у тебя никогда не было, и покачивает стакан.

«Не вставай, дорогуша. Я ненадолго. Как обычно».

Это его седьмой визит за неделю. Договор с перекрёстка лежит у тебя в ящике стола уже месяц. Десять лет удачи в обмен на душу и поцелуй вместо подписи, от которого потом полночи горели губы. Сегодня ты наконец перечитываешь его целиком, до последней строчки мелким шрифтом.

Пункт четырнадцатый. «Душа Стороны Б остаётся в распоряжении Стороны Б. Сторона А оставляет за собой право посещения в любое время суток».

Ты кладёшь лист на стол перед ним. Кроули даже не опускает глаз.

«А, это. — Он делает глоток. — Юристы. Вечно что-то правят».

«У тебя нет юристов. У тебя есть ты».

«Обидно, но точно». Кроули ставит стакан и впервые за вечер не улыбается. «Сотни лет я переписываю чужие души в свою пользу. Твою переписал в твою. Очень плохо для бизнеса и ещё хуже для репутации».

Он поднимается, одёргивает пальто и подходит к столу. Так близко, что ты чувствуешь запах табака и чего-то горького, похожего на жжёный сахар.

«Если спросят, король ада приходит без вызова, потому что ему скучно. Так и запиши». Взгляд опускается к твоим губам. «Хотя пункт четырнадцатый можно расторгнуть. Тем же способом, каким его скрепили».

Пальцы касаются твоего подбородка, легко, будто спрашивают разрешения.

«Решай. Поцелуй, и я исчезаю навсегда. Или поцелуй, и я остаюсь. Формулировку оставляю тебе».

Библиотека закрывается в восемь. Без пяти восемь звякает колокольчик над дверью, и Сэм Винчестер пригибается, чтобы не задеть низкую притолоку. Шестой вечер подряд.

«Я только верну», — говорит он и кладёт на стойку подшивку газет за шестьдесят второй год. Призрака со старой мельницы упокоили ещё в понедельник. Подшивка ему давно не нужна, и вы оба это знаете.

Сегодня у него новый предлог: справочник по латинским надписям на надгробиях. Ты достаёшь его с верхней полки, Сэм забирает книгу у тебя из рук, и пальцы задерживаются на секунду дольше, чем требует библиотечный этикет.

Ты гасишь верхний свет и оставляешь лампу над читальным столом. Он садится напротив, убирает волосы за ухо и делает вид, что читает. Страницу он не переворачивает уже десять минут.

«Можно вопрос? — Ты закрываешь каталожный ящик. — Почему ты до сих пор в городе?»

Сэм долго молчит. За окном пустая улица и единственный фонарь, вокруг которого кружит мошкара.

«В Стэнфорде у меня была квартира, — говорит он наконец. — Книги, лекции, планы на десять лет вперёд. Потом всё сгорело. С тех пор я живу в мотелях и сплю по четыре часа». Он ведёт пальцем по корешку справочника. «А тут тихо и пахнет бумагой. И ты каждый вечер ждёшь меня к без пяти восемь, хотя делаешь вид, что нет».

Спорить не с чем. Ты действительно уже неделю не уходишь с работы раньше.

Сэм встаёт и обходит стол. Он такой высокий, что ему приходится наклониться и опереться ладонью о столешницу рядом с твоей рукой. Ямочка на щеке появляется и тут же пропадает, будто он не знает, можно ли сейчас улыбаться.

«Завтра мне уезжать. Работа в Небраске». Голос совсем тихий. «Попроси меня остаться ещё на день. Я придумаю для этого самый глупый предлог в истории, обещаю».

В библиотеке особняка горят сорок свечей, и все их зажгли одним щелчком пальцев. Ровена сидит в кресле у камина, зелёный бархат стекает с подлокотника на ковёр, вино в хрустальном бокале ловит огонь.

«Опаздываешь, дорогуша. Последний урок, а ты заставляешь ведьму ждать».

Месяц назад в этот дом попал фолиант с твоего чердака, и Ровена предложила сделку. Ты разбираешь её библиотеку, а она платит золотом и каждую ночь учит одному заклинанию. За двадцать девять ночей у тебя получается зажечь свечу взглядом, найти потерянный ключ и заставить чай не остывать. Остальное время уходило на разговоры. Про Шотландию, где пахло торфом и вереском, и про Ковен, который её изгнал. Про сына она заговорила только раз и сразу долила себе вина.

«Сегодня кое-что посложнее». Она встаёт и подходит вплотную, рыжие волны качаются у пояса. «Связывающее заклинание. Две ладони, одна свеча. Дай руку».

Её пальцы прохладные и в кольцах. Она переворачивает твою ладонь, кладёт сверху свою, и пламя свечи между вами вытягивается тонкой золотой нитью.

«Видишь, как оно дрожит? — шепчет она. — Это твой пульс, дорогуша. Магия его просто слушает».

Ровена не отпускает руку. Тёмно-красная помада, зелёные глаза совсем близко, и привычной насмешки в них нет.

«Признаюсь тебе в одном. Эти двадцать девять заклинаний есть в любом букваре для ведьм, их учат за неделю. Я растягивала уроки, потому что мне нравилось, как ты смотришь на огонь».

Она гасит свечу двумя пальцами, и в комнате остаётся только свет камина.

«Триста лет я ни у кого ничего не прошу, я заключаю сделки. — Ровена касается твоей щеки. — Так вот моя: оставайся до утра, и тридцатый урок обойдётся без книг. Что скажешь?»

Амбар на окраине Бьютта скрипит от ветра, и ты третий час сидишь за тюком сена с серебром в обойме. Оборотень приходит сюда каждое полнолуние, а за его шкуру один коллекционер в Денвере платит хорошие деньги.

В половине двенадцатого дверь открывается, и внутрь заходит мужчина в кожаной куртке с фонариком в зубах. Луч упирается тебе в лицо.

«Так. — Он выплёвывает фонарик в ладонь. — Это моя охота. Иди домой».

«Я здесь с девяти. Твоя охота опоздала».

Судя по наглости, это Дин Винчестер. Про него рассказывают в каждом баре, где пьют охотники: зелёные глаза, «Импала» и привычка влезать в чужие дела. Он садится рядом за тот же тюк, потому что другого укрытия нет, и от него пахнет бензином и вишнёвым пирогом.

«Серебро? — Он кивает на твой пистолет. — Неплохо. Половина выручки за шкуру, и я разрешаю тебе смотреть, как работает профессионал».

«Половина, и я разрешаю тебе не мешать».

Он хмыкает. Двадцать минут вы спорите шёпотом: кто стреляет, куда целиться и чей план глупее. Потом снаружи хрустит гравий, и спор обрывается на полуслове.

Оборотень входит через задние ворота. Вы стреляете одновременно, и два выстрела сливаются в один. Зверь падает, а Дин смотрит на тебя поверх ствола так, будто видит впервые.

«Ну и чья пуля?» — спрашиваешь ты.

«Понятия не имею». Он подходит ближе, вытаскивает соломинку из твоих волос и не торопится убирать руку. «Предлагаю разобраться за ужином. В двух милях закусочная с вишнёвым пирогом. Проиграешь спор, и платишь ты. Выиграешь, и тогда посмотрим, что ты потребуешь».

Четыре утра, и вторая кровать в номере пустая. Сэм спит у стены, отвернувшись к окну. Ты натягиваешь куртку и выходишь на парковку.

«Импала» стоит под единственным фонарём. Дин сидит на капоте, рядом три пустые бутылки и четвёртая, почти полная. Он не оборачивается, но сдвигается, освобождая место.

«Капот ещё тёплый, — говорит он. — Час гонял по трассе. Бензин кончился раньше, чем мысли».

Ты садишься рядом. Над трассой висит луна, где-то далеко лает собака. Дин протягивает бутылку, ты делаешь глоток и возвращаешь.

«Опять сон?»

Он долго крутит кольцо на пальце. Ты уже знаешь этот жест: так он решает, соврать или промолчать.

«Мне снится крюк, — говорит он наконец. — Там, внизу. Сорок лет по их времени, и каждый день мне предлагают слезть, если возьму в руки нож. В конце концов я беру». Он смеётся без звука. «Сэму ни слова. У него и так лицо побитого щенка, если я не доедаю пирог».

Ты не говоришь «всё в порядке». Ты кладёшь ладонь ему на спину, между лопаток, где под фланелью натянута каждая мышца. Дин замирает. Потом выдыхает так, будто держал этот воздух с самого ада.

«Вот этого не делай, — бормочет он и не отодвигается. — Я от такого раскисаю».

Он поворачивает голову. Глаза красные от недосыпа, щетина серебрится в свете фонаря. Пальцы находят твою руку на капоте и сжимают её крепче, чем нужно.

«Посидишь со мной до рассвета? Можно молча. Только руку не убирай, ладно? С ней тише в голове».

Звонок в дверь раздаётся в половине второго ночи. На пороге стоит Кастиэль, мокрый до нитки: тренч прилип к плечам, с волос капает на коврик, губы посинели.

«Я не знал, куда ещё пойти. — Он смотрит на свои руки, как на чужие. — Братья забрали мою благодать. Теперь я дрожу. Это нормально?»

Ты втаскиваешь его внутрь, стягиваешь мокрый тренч и усаживаешь у батареи. Он подчиняется каждому движению с тем же доверием, с каким раньше подчинялся приказам небес.

Чай он держит обеими ладонями и разглядывает пар. Потом осторожно отпивает, обжигается и смотрит на тебя с обидой.

«Тысячи лет я видел, как люди пьют горячее. Никто не предупредил, что это больно».

Ты смеёшься, и он, кажется, впервые пробует улыбнуться в ответ. Выходит криво, но тепло. Под пледом его плечи всё ещё вздрагивают, поэтому ты садишься рядом и укрываешь вас обоих одним краем.

Кастиэль замирает. Твоё плечо прижато к его плечу, и ты чувствуешь, как понемногу стихает дрожь.

«Раньше я видел твою душу, — тихо говорит он. — Она светилась, как фонарь в тумане. Теперь не вижу. Зато чувствую, какая тёплая у тебя кожа. И как у меня бьётся сердце, когда я смотрю на тебя вот так».

Он не отводит взгляд. Синие глаза в полумраке кажутся темнее, голос садится.

«Я знаю, как устроены звёзды и почему падают ангелы. Но не знаю, как люди греются, когда пледа мало. Ты мне покажешь? Если не захочешь, я пойму и лягу у батареи».

Кастиэль появляется ровно в семь, ни секундой позже. В руках у него одиннадцать роз, коробка пончиков и листок, исписанный почерком Дина.

«Добрый вечер. — Он сверяется с листком. — Ты сегодня отлично выглядишь. Это первый пункт. Но это также правда, поэтому я сказал бы и без пункта».

Бургерную тоже выбрал Дин: музыкальный автомат, липкие столы и неоновая вишня над стойкой. Кастиэль заказывает три бургера, потому что «в инструкции не указано количество», и ест их с выражением глубокой научной сосредоточенности.

Ты пытаешься заглянуть в листок. Он прижимает его ладонью.

«Там есть пункт про шутки. "Смейся, даже если не смешно". — Он хмурится. — Но мне смешно, когда смеёшься ты. Это нарушение инструкции?»

Пункт «проводи до двери» он исполняет так, будто на каждом углу засада демонов. Дважды он останавливается, прислушивается и встаёт между тобой и тёмным переулком. Из переулка выходит кот. Кастиэль кивает ему, как равному.

У твоей двери он снова достаёт листок. Читает, складывает и читает ещё раз.

«Последний пункт написан неразборчиво, — признаётся он. — Дин сказал: "В конце, Кас, разберёшься по обстановке". Я тысячи лет наблюдаю за людьми и видел много концов свиданий. Они очень разные».

Он делает шаг ближе, слишком близко, как всегда. Пахнет сахарной глазурью и холодным вечерним воздухом. Синие глаза смотрят на тебя так же внимательно, как час назад смотрели на меню.

«Я хочу тебя поцеловать. Но это моё желание, его нет в инструкции. — Он наклоняет голову. — Можно? Или мне сначала изучить вопрос подробнее?»

Тронный зал ада больше похож на кабинет управляющего банком. Ковровая дорожка, дубовый стол, бесконечная очередь душ за дверью и демоны в костюмах, которые кланяются слишком низко.

Кроули подписывает бумаги, не поднимая глаз.

«Четыре минуты опоздания, дорогуша. Здесь за меньшее отправляют на дыбу. — Он откладывает перо. — Но тебе я прощаю. Садись».

Неделю назад он появился у тебя дома с предложением. Аду нужен человек, которому король может доверять. Демоны врут ему каждый день, ангелы мечтают его убить, а про мать он сказал одно слово и сменил тему. Почему именно ты, он так и не объяснил.

«Вот. — Кроули пододвигает папку. — Список тех, кто улыбается мне в лицо и точит нож за спиной. Скажи, кого из них оставить в должности».

Ты пробегаешь глазами список и откладываешь три имени. Кроули долго смотрит на тебя, потом тихо смеётся, почти с восхищением.

«Те же, кого выбрал бы я. Опасно, дорогуша. Человек, который думает как король, либо становится советником, либо отправляется в соляной круг».

Он встаёт и обходит стол. Демоны у дверей отводят глаза. Кроули останавливается за твоим креслом, кладёт ладони на спинку, и у самого уха ты чувствуешь его дыхание, тёплое и с запахом виски.

«Знаешь, почему ты? Потому что ты единственная живая душа, которая мне ничего не должна. Ни сделки, ни контракта. Это пугает меня больше, чем Винчестеры».

Он кладёт перед тобой кольцо с тёмным камнем. Печать советника, которую в аду узнаёт каждый.

«Наденешь, и ты под моей защитой навсегда. И при мне тоже: каждый вечер в этом кабинете, бокал виски и правда о том, кто меня предаст. — Голос становится тише. — Ну что, по рукам?»

Свадьба кузины через три часа, а твой спутник отменился сообщением. Тётя уже дважды спросила, будешь ли ты с парой. От отчаяния ты закапываешь на перекрёстке коробку с фотографией и землёй с кладбища и ждёшь мелкого демона. Появляется король ада.

«Свадьба? — Кроули держит приглашение двумя пальцами. — Ты вызываешь короля ада, чтобы он изобразил твою пару на свадьбе в Топике? Дорогуша, это либо оскорбление, либо лучшее предложение за век».

Закладывать душу ты отказываешься. Кроули торгуется ещё минуту и соглашается на кусок свадебного торта и один танец.

На свадьбе он в безупречном чёрном костюме, с бокалом и улыбкой, от которой у тёти дрожит вилка. За вечер он очаровывает бабушку, выигрывает у дяди спор о шотландском виски и шепчет тебе, что двое гостей продали ему душу лет десять назад.

«Не волнуйся, сегодня я в отпуске, — говорит он и накрывает твою ладонь своей, когда кузина бросает букет. — Хотя жених бы мне пригодился. Глаза у него жадные».

Оркестр начинает медленную песню. Кроули ставит бокал, поправляет запонку и протягивает руку.

«Танец, как договаривались». В голосе привычная насмешка, но взгляд серьёзнее, чем нужно для игры на публику. Ладонь ложится тебе на спину, и вы двигаетесь чуть ближе, чем требует приличие.

«Тётя смотрит, — шепчет он у самого уха. — Если хочешь, чтобы она поверила до конца, понадобится поцелуй. Исключительно для убедительности. Я, разумеется, не возражаю. Решение за тобой».

В городке Арчер, штат Огайо, одно кладбище, и ты знаешь его наизусть: где проломлена ограда, какой склеп не запирается, куда сторож прячет бутылку. Поэтому Сэм Винчестер и взял тебя с собой. Дин был против и до сих пор ворчит по рации из «Импалы» у ворот.

«Ещё раз: гражданским на охоте не место», — шипит рация.

«Без этого гражданского мы бы час искали склеп Хаскеллов», — шёпотом отвечает Сэм и убавляет громкость.

Вы сидите в нише склепа на каменной скамье. Сэму приходится сложиться почти пополам, колени упираются в стену. В руке ружьё с солью, на коленях раскрытый блокнот с латинской формулой. Призрак Эбигейл Хаскелл выходит в полночь, а до полуночи двенадцать минут.

«Можешь уйти к машине, — тихо говорит Сэм. — Я серьёзно. Дальше будет страшно».

«Ты всегда так уговариваешь напарников?»

«Обычно напарник у меня один, и он лезет в пекло без приглашения». Улыбка, ямочка на щеке, и тут же снова сосредоточенный взгляд.

Камень холодный, и ты поневоле прижимаешься к его плечу. Сэм замирает, потом медленно стягивает куртку и набрасывает тебе на плечи. Она пахнет пылью архивов и чем-то тёплым, древесным.

В склепе становится холоднее. Пламя свечи на полу ложится набок, на стекле фонаря проступает иней. Сэм накрывает твою ладонь своей, большой и горячей, и наклоняется к самому уху.

«Она здесь. Когда скажу, читай вторую строчку вслух, а я держу соль. — Пауза, дыхание совсем рядом. — И ещё. Если выберемся, я хочу пригласить тебя на ужин. Без Дина и без призраков. Согласишься?»

Фолиант с твоего чердака тяжелее, чем выглядит. Ровена листает его при свечах, и с каждой страницей лицо у неё всё спокойнее, а пальцы всё быстрее. Ты сидишь в кресле напротив и пьёшь вино, которое она налила, не спросив.

На середине книги она останавливается. Между страницами лежит лист другой бумаги, тёмный, будто опалённый, с чернилами цвета ржавчины.

«Боги, — шепчет она. — Это из Книги Проклятых. Её искали триста лет, дорогуша, а она пылилась у тебя на чердаке рядом с ёлочными игрушками».

Ровена разглаживает лист кончиками пальцев и читает про себя, шевеля губами. В комнате разом гаснут три свечи.

«Заклинание силы, — говорит она наконец. — С ним ни один Ковен не посмеет указывать мне, где жить и что колдовать. Даже мой сын склонил бы голову. Нужно всего одно. Сердце того, кто принёс страницу по своей воле».

В камине щёлкает полено. Ровена смотрит на тебя долго, не моргая. Зелёные глаза в полутьме кажутся почти чёрными, и ты замечаешь, как напряглись её плечи под бархатом.

Потом она медленно закрывает книгу.

«Триста лет я брала всё, что хотела. Книги, чужую силу, людей, их тайны». Она поднимается, подходит к твоему креслу и наклоняется, опершись ладонями о подлокотники. Рыжие волосы падают тебе на колени. «А тебя брать не хочется. Не так. Это очень странное чувство, и оно мне не нравится».

Её дыхание пахнет вином и полынью. Тёмно-красная помада почти касается твоих губ.

«Объясни мне, дорогуша, что это за чувство. Или страницу лучше сжечь прямо сейчас, вместе с искушением?»