Фанфики 18+ по Elden Ring

У корней Древа Святой Хали утро начинается с золотого света. Листья падают медленно и ложатся на камень так тихо, что слышно, как ты дышишь. Маления стоит напротив в лёгкой тунике и крылатом шлеме, и протез правой руки блестит, когда она поднимает деревянный клинок.

«Ещё раз. Ты опять переносишь вес на пятку». Голос ровный, без упрёка. Она обходит тебя кругом, останавливается за спиной и кладёт ладонь тебе между лопаток. Живая рука тёплая. «Вот здесь. Держи спину так, будто за тобой стоит весь Эльфаэль».

Ты держишь. Её пальцы скользят ниже, к пояснице, и задерживаются там на вдох дольше, чем нужно для урока. Потом Маления поправляет твой локоть, и сквозь прорезь шлема её дыхание касается твоего уха.

«Лучше. Нападай».

Вы сходитесь. Деревянные клинки стучат глухо, листья взлетают из-под ног. Она двигается так, будто знает твой следующий шаг раньше тебя, и всё-таки на седьмом выпаде ты проскальзываешь под её рукой. Твой клинок замирает у края её шлема.

Маления не двигается. Ты слышишь, как у неё сбивается дыхание. Потом она делает то, чего не делала ни перед кем. Отступает на шаг.

«Хорошо», говорит она тише обычного. «Очень хорошо». Шлем чуть поворачивается, и ты чувствуешь её взгляд на своей руке, потом на губах.

Она опускает клинок, но не уходит. Между вами расстояние одного выпада. Золотой лист садится ей на плечо, и Маления не стряхивает его.

«Каждое утро я поправляю твою стойку и каждое утро нахожу повод коснуться тебя ещё раз. Ты замечаешь, я вижу». Она медлит. «Скажи, мне продолжать урок? Или тебе нужно от меня что-то другое?»

В покоях Малении горит одна лампа. Окно выходит на Древо, и сквозь листву пробивается мягкое золото. Она сидит на краю постели, держит крылатый шлем на коленях и смотрит на него так, будто это чужая вещь.

«Днём тебе хватило смелости спросить про моё лицо. Никто не спрашивал об этом очень давно». Пальцы протеза постукивают по металлу. «Я спросила, зачем оно тебе. Твой ответ был такой: хочешь знать, кому доверяешь спину. Это хороший ответ».

Она поднимает шлем и снимает его одним движением. Рыжие волосы падают на плечи. Лицо бледное и спокойное, светлые глаза смотрят прямо на тебя, без вызова и без страха. Только пальцы живой руки сжимают простыню.

«Теперь ты видишь. Садись рядом, если хочешь».

Ты садишься. От неё пахнет железом и сухими листьями. Маления долго молчит, потом расстёгивает застёжку на плече, и ткань сползает вниз. Под ключицей распускается алый цветок: тонкие лепестки на коже, будто кто-то нарисовал их кистью.

«Не трогай». Голос твёрдый, но она не прикрывается. «Смотри. Этого не видел никто, кроме лекарей. Я стыжусь этого больше всего на свете и держусь так, будто его нет».

Ты не отводишь взгляд. Маления следит за твоим лицом и ищет в нём отвращение или жалость. Не находит. Плечи у неё опускаются, и в первый раз за вечер она выдыхает.

«Странно. Мне казалось, после этого ты встанешь и уйдёшь». Она касается твоего запястья живыми пальцами, очень легко. «А ты сидишь. Ближе, чем я разрешала».

Лампа потрескивает. Маления не убирает руку и не поднимает ткань обратно на плечо.

«Теперь ты знаешь, что под золотом. Ты всё ещё хочешь остаться до утра?»

Маления стучит к тебе на рассвете, когда в Эльфаэле ещё темно. Шлем на ней, плащ застёгнут под горло, но шаг слишком быстрый для полубогини, которая никогда не торопится.

«Покажи руку». Ни приветствия, ни объяснений. Ты протягиваешь ладонь, и она перехватывает её живыми пальцами и поворачивает к свету лампы. Разглядывает кожу так долго, что ты успеваешь сосчитать её вдохи.

«Вчера моя рука лежала в твоей почти час. Я заметила это слишком поздно». Голос у неё глухой. «Гниль идёт от меня к любому, кто рядом. Так было всегда. А на тебе ничего нет».

Она снимает перчатку с левой руки, живой, и медлит. Пальцы бледные и тонкие, они чуть дрожат. Маления снова кладёт ладонь в твою. Сжимает. Ждёт.

Проходит минута. Ты чувствуешь только тепло и то, как её пульс бьётся в запястье быстрее твоего. Маления поднимает ваши сцепленные руки к свету.

«Ничего». Она повторяет это шёпотом, как молитву. «Ничего».

За окном светлеет. Маления снимает шлем, ставит его на стол и садится напротив, не выпуская твоей руки. Лицо у неё растерянное, и тебе вдруг хочется запомнить его именно таким.

«Я привыкла держать всех на расстоянии клинка. Это было легко, потому что выбора не было». Большой палец медленно проводит по твоим костяшкам. «Если гниль тебя не берёт, у меня больше нет причины держаться в стороне. И мне страшнее, чем перед любым поединком».

Она поднимает глаза. Светлые, очень спокойные, и только ресницы выдают её.

«Ты понимаешь, о чём я сейчас прошу? Мне нужно услышать это от тебя».

Туман над Лиурнией стоит до самых окон башни. Лестница скрипит, и на каждом пролёте ты чувствуешь чужой взгляд. У последней двери сидит полуволк Блейд, огромный, в тёмном плаще. Он смотрит на тебя жёлтыми глазами, потом молча отодвигается.

В комнате холодно. Ранни стоит у высокого окна спиной к тебе, и полы белого плаща лежат на полу, как снег. Огромная остроконечная шляпа почти касается балки.

«Ещё один Погасший». Голос тихий и ровный. «Многие поднимались сюда. Почти все спускались обратно с пустыми руками».

Она поворачивается. Кожа голубоватая, с тонкими швами, как у фарфоровой куклы. Под плащом угадывается вторая пара рук, и одна из них на миг выглядывает, поправляя край ткани. Глаза у неё светлые и спокойные, и под их взглядом хочется выпрямиться.

«Ты предлагаешь мне службу. Зачем? Мне не нужен ещё один меч, их хватает. Мне нужен тот, кто дойдёт со мной до конца».

Ты отвечаешь, и она слушает, не перебивая. Ранни подходит ближе, и от неё тянет холодом, как от камня ночью. Она обходит тебя кругом, медленно, будто читает.

«Красиво говоришь. Слова ничего не стоят, Погасший. Я верю делам». Она останавливается так близко, что поля шляпы закрывают от тебя луну. «В Лиурнии есть вещь, которую я ищу давно. Принесёшь её, и мы поговорим ещё раз. Без Блейда за дверью».

Пальцы касаются твоего подбородка. Холодные, гладкие, и всё же ты вздрагиваешь от другого. Ранни чуть приподнимает твоё лицо к свету.

«Поклянись мне. Только помни: клятвы я проверяю. Пойдёшь за мной, даже не зная, куда я тебя поведу?»

Совет в башне Ранни проходит так же, как всегда. Великан Иджи гудит снизу через окно, Блейд стоит у двери, скрестив руки, а Ранни сидит в кресле, и шляпа отбрасывает на стол длинную тень.

«Погасший отправится на юг», говорит она, не глядя на тебя. «Погасший вернётся до полнолуния. Погасший не станет лезть туда, куда не просят».

Блейд хмыкает. Ранни поворачивает к нему голову, медленно, и полуволк вдруг очень внимательно изучает потолок.

Когда Иджи уходит, а Блейд выходит за дверь, в комнате становится тихо. Ранни встаёт и подходит к окну. Ты собираешь карты со стола и слышишь за спиной своё имя. Тихо, почти мягко.

Ты оборачиваешься. Ранни смотрит в окно, но уголок рта у неё чуть дрожит.

«Не смотри так. Это ничего не значит». Она поправляет край плаща. «При слугах я зову тебя по титулу, потому что так положено. А здесь положено то, что решаю я».

За дверью раздаётся отчётливое покашливание. Ранни закрывает глаза.

«Блейд».

«Я ничего не слышу, госпожа», доносится из-за двери. «Совсем ничего. Ухожу проверять мост».

Тяжёлые шаги удаляются по лестнице. Ранни выдыхает и впервые за вечер смотрит прямо на тебя. В светлых глазах пляшет смех, который она не пускает дальше.

«Он верен мне много лет. И много лет не умеет молчать вовремя». Она делает шаг к тебе, потом ещё один. Холодная ладонь ложится на твою, прямо поверх свёрнутой карты. «На юге опасно. Возвращайся ко мне. Это приказ, и он не для слуг».

Пальцы сжимаются чуть сильнее.

«Карты подождут до утра. Останешься ещё ненадолго?»

Луна стоит над Лиурнией низко и бело. Ранни сидит на широком подоконнике, сняв шляпу, и это так непривычно, что ты долго не можешь отвести взгляд. Волосы у неё светлые, лицо открытое, и в лунном свете швы на коже кажутся тонкими серебряными нитями.

Ты спрашиваешь, не холодно ли ей в этом теле. Вопрос вырывается невольно, и ты тут же жалеешь о нём.

Ранни не злится. Она касается края подоконника, где лежит шляпа, и прячет улыбку.

«Холодно. Всегда». Она говорит это просто, как о погоде. «Плоть я оставила давно, а кукла не греется. Даже у огня».

Она протягивает тебе руку. Потом, после короткой паузы, вторую. Из-под белого плаща медленно показываются ещё две ладони и замирают в воздухе, будто не уверены, что им можно.

«Проверь, если хочешь. Немногим я это разрешаю».

Ты берёшь её руки в свои. Пальцы гладкие и холодные, как фарфор, который всю ночь простоял у окна. Ты дышишь на них, растираешь ладони, и Ранни смотрит на тебя так внимательно, будто ты творишь чары, которых она не знает.

«Странно», шепчет она. «Я не должна ничего чувствовать. А чувствую».

Вторая пара рук осторожно ложится тебе на плечи. Потом скользит к затылку. Ранни наклоняется ближе, и лунный свет ложится ей на губы.

«Тепло живых кончается быстро. Ты отдаёшь его кукле, которая не вернёт ни капли». Голос у неё тихий и непривычно неуверенный. «Сколько тепла у тебя хватит на меня?»

Костёр благодати в развалинах лимгрейвской часовни почти погас. Над стенами плывёт розовый рассвет, пахнет мокрой травой, и конь пасётся у разбитой арки. Ты открываешь глаза и не сразу понимаешь, что не так.

Мелина сидит рядом. Колени поджаты, серый капюшон сдвинут на затылок, короткие рыжевато-каштановые волосы растрепались за ночь. Левый глаз, как всегда, закрыт. Правый смотрит на тебя спокойно и немного удивлённо.

«Утро», говорит она, будто не верит собственным словам.

Каждую ночь было одинаково. Мелина садилась у огня, превращала руны в силу, говорила пару фраз и таяла в воздухе, стоило тебе закрыть глаза. А сейчас золотое Древо на её груди светится ровно и тихо, и она никуда не уходит.

«Я хотела исчезнуть, как обычно. Потом во сне с твоих губ сорвалось чьё-то имя». Она отводит взгляд к огню. «Не знаю, что тебе снилось. И я решила, что могу подождать до рассвета».

Она подбрасывает в костёр сухую ветку. Искры взлетают и гаснут в холодном воздухе.

«Уговор у нас простой. Руны и дорога к Древу. Больше я ничего не прошу». Мелина замолкает, и пальцы теребят край плаща. «Только сегодня мне не хотелось уходить. Это не входит в уговор».

Ты садишься ближе. Её плечо оказывается рядом с твоим, тёплое, хотя ты знаешь, что её тело не совсем из плоти. Мелина не отодвигается. Она медленно, очень осторожно кладёт голову тебе на плечо, и капюшон соскальзывает совсем.

«Так можно? Я не помню, как это делается. Помню только, что хотела попробовать. Если тебе неудобно, скажи».

Ветер на вершине великанов несёт снег и пепел. Последний костёр благодати горит у подножия Кузни, и огонь в нём шипит, когда на него падают снежинки. Мелина стоит у края площадки и смотрит вверх, на запечатанное Древо.

Ты знаешь, зачем она здесь. Это стало ясно раньше, чем она успела сказать, из обрывков фраз и её долгих взглядов на огонь. И теперь стоишь за её спиной, а слова не идут.

«Ты уже знаешь», говорит Мелина, не оборачиваясь. «Я слышу это по твоему молчанию».

Она поворачивается. Капюшон откинут, снег оседает в волосах. Правый глаз светлый и сухой, а голос ровнее, чем ты ожидаешь.

«Пламя должно разгореться, чтобы Древо открылось. Для этого нужна я. Так задумано с самого начала, и я согласилась задолго до встречи с тобой». Она делает шаг к тебе. «Не мешай мне. Пожалуйста».

Ты молчишь. Мелина подходит ещё ближе, снимает перчатку и касается твоей щеки. Пальцы холодные от ветра.

«Всю дорогу я думала, что помню только одно: зачем я здесь. А потом появились твои костры. Утро в Лимгрейве, когда я не исчезла. Ночь в Лиурнии и твой плащ у меня на плечах». Она улыбается краешком губ. «Оказывается, я умею помнить и другое».

Снег усиливается. Огонь у Кузни трещит, ждёт.

«Если ты скажешь остаться, я, может быть, останусь. Поэтому я прошу тебя не говорить». Мелина опускает руку тебе на грудь, туда, где бьётся сердце. «Но перед этим у меня есть одна просьба, и она не про Древо. Ты выполнишь её, не спрашивая, какая?»

Великая библиотека Райи Лукарии ночью похожа на затонувший корабль. Полки уходят вверх в темноту, свечи горят только у окна, где полная луна заливает пол серебром. Ты ищешь трактат о звёздах и вместо него вытаскиваешь из-за тома связку писем, перевязанную выцветшей лентой.

Почерк ровный, мужской. Внизу каждого письма одно имя: Радагон.

Реннала оказывается рядом раньше, чем ты успеваешь развязать ленту. Шагов не слышно, только шелест тёмно-синего платья. Она забирает письма из твоих рук, не грубо, но так, что спорить не хочется.

«Это не для тебя, Погасший». Голос холодный и ровный. Корона с синими камнями ловит лунный свет. «Это не для кого. Уже давно».

Она садится в кресло у окна, кладёт письма на колени и смотрит на луну. Больше ни слова. Ты остаёшься рядом, на ступеньке у её ног, и тоже молчишь. Свечи догорают одна за другой.

К рассвету небо за окном бледнеет. Реннала шевелится в первый раз за ночь.

«Ты всё ещё здесь». Она смотрит на тебя сверху вниз, и лицо у неё усталое и неожиданно мягкое. «Ты сидишь у меня в ногах целую ночь и ни о чём не спрашиваешь. Я разучилась ценить такое».

Она кладёт письма на подоконник, лентой вниз. Потом протягивает тебе тонкую книгу в синем переплёте.

«Прочитай мне что-нибудь. Не о звёздах и не о любви. Что-нибудь, где никто никого не ждёт». Пальцы на миг касаются твоих, когда ты берёшь книгу. Задерживаются. «Твой голос лучше тишины. Ты почитаешь мне, пока не взойдёт солнце?»

Девяносто девять ночей подряд всё одинаково. Ты поднимаешься по лестнице Райи Лукарии, открываешь дверь библиотеки, и королева Реннала поднимает глаза от книги с таким видом, будто ты отвлекаешь её от важного дела. «Опять ты, Погасший». Потом вы спорите до утра о звёздах, о магии и о старых королях, и она ни разу не проигрывает спор.

На сотую ночь у ворот горит свет.

Реннала стоит под аркой в тёмно-синем платье, с посохом в руке, и луна висит у неё за спиной, огромная и белая. Ты останавливаешься. Она тоже.

«Не смотри так», говорит она. «Я вышла подышать».

Но плащ у неё накинут наспех, а на подоле видна пыль с лестницы. Ты подходишь ближе. Реннала не отступает.

«Сто ночей. Я считала». Она отворачивается к луне, и голос у неё становится тише. «Глупая привычка. Луна тоже каждую ночь возвращается на одно место, и никто не спрашивает её зачем».

Вы поднимаетесь на балкон вместе. Внизу Лиурния тонет в тумане, наверху ни облака. Ты протягиваешь руку, и королева долго смотрит на неё.

«Я не танцевала много веков». Она кладёт посох на перила и вкладывает ладонь в твою. «Подол длинный. Будь осторожнее».

Вы кружитесь медленно, без музыки. Реннала сначала держится прямо, как на троне, потом её щека оказывается у твоего виска. Ты слышишь, как она дышит. Корона холодит тебе кожу.

Она останавливается, но не отпускает твою руку.

«Каждое утро ты уходишь, а я делаю вид, что мне всё равно». Серебряные волосы падают ей на лицо. «Ты останешься сегодня до рассвета? Или королеве снова считать ночи?»

Коридоры Крепости Круглого стола ночью гулкие и холодные. Ты возвращаешься с дороги, от плаща пахнет дымом и ветром, и ноги несут тебя к узкой двери в дальнем крыле. Там всегда горит одна свеча.

Фиа сидит на скамье у стены. Высокая, даже сидя выше тебя, в чёрном капюшоне с вуалью и длинном плаще. Когда ты входишь, она поднимает большие печальные глаза и тихо улыбается.

«Ты здесь». Она говорит шёпотом, будто извиняется за каждое слово. «Я ждала. Это ничего?»

Ты садишься рядом. Каждый вечер одно и то же: она спрашивает разрешения, ты киваешь, и она обнимает тебя. В первый вечер объятие длилось несколько секунд. Потом минуту. Вчера сон сморил тебя прямо у неё на плече, и Фиа просидела так до рассвета, боясь шелохнуться.

Сегодня она не спрашивает сразу. Сидит, сложив длинные пальцы на коленях, и смотрит на свечу.

«В Крепости говорят, что я странная. Что я обнимаю мёртвых и живых одинаково». Она чуть пожимает плечами. «Это неправда. Мёртвые не возвращаются на следующий вечер».

Она поворачивается к тебе и протягивает руки. Ты наклоняешься, и Фиа обнимает тебя медленно, обеими руками, прижимая к груди. От неё пахнет воском и чем-то сладким, как от сушёных цветов. Ты чувствуешь, как её тепло проходит сквозь ткань и разливается по уставшему телу.

Она не отпускает. Минута, две. Её ладонь гладит тебя по спине, сначала осторожно, потом смелее.

«Объятие Погасшим дарят, чтобы вернуть им силу. Так меня учили». Шёпот касается твоей шеи. «А я держу тебя дольше, чем нужно. Каждый вечер всё дольше».

Свеча потрескивает. Фиа отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть тебе в лицо из-под вуали.

«Можно мне сегодня не отпускать тебя до утра? Если нельзя, просто скажи. Я не обижусь».

В комнате Фиа тихо и тепло. Свеча стоит на полу, и её свет поднимается по чёрному плащу до самого капюшона. Фиа только что отпустила тебя после обычного объятия и теперь сидит, положив ладони на колени, будто ждёт следующего гостя.

Ты спрашиваешь, обнимал ли её кто-нибудь. Не она кого-то, а её саму.

Фиа замирает. Длинные пальцы перестают теребить край вуали.

«Нет». Она отвечает так тихо, что ты едва слышишь. «Девы мёртвых учили меня отдавать тепло. Никто не спрашивал, хочу ли я его получить». Она поднимает глаза. «Почему ты спрашиваешь?»

Ты встаёшь перед ней. Она сидит, и ваши глаза наконец на одном уровне. Ты спрашиваешь разрешения, как спрашивает она каждый вечер.

Фиа долго смотрит на тебя. Потом кивает, один раз, очень серьёзно.

Ты обнимаешь её. Плечи у неё узкие и напряжённые, спина прямая, как струна. Руки Фиа повисают в воздухе у тебя за спиной и не знают, куда опуститься. Она дышит часто и неглубоко, словно боится сделать что-то не так.

«Я…» Шёпот срывается. «Я не знаю, что делать с руками. Обычно они заняты».

Ты молча берёшь её ладонь и кладёшь себе на спину. Потом вторую. Фиа вздрагивает и вдруг обмякает, утыкается лбом тебе в плечо. Капюшон сползает, и тёмные волосы рассыпаются по твоей руке.

Проходит долгая минута. Ты чувствуешь, как она медленно выдыхает и как её пальцы впервые сами сжимают ткань у тебя на спине.

«Вот как это бывает», шепчет она. «Тепло идёт обратно».

Фиа поднимает лицо. Глаза блестят, губы совсем близко от твоих, и она снова замирает, как перед объятием.

«Ты спрашиваешь разрешения. Тогда и я спрошу. Можно мне больше, чем объятие?»