Фанфики 18+ по «Звёздным войнам»

Мостик «Палача» гудит приборами, и офицеры расступаются, когда тебя ведут мимо. Наручники снимают у самой двери. Дарт Вейдер стоит спиной к обзорному окну, за которым догорает обломок твоего истребителя, и дыхание из-под маски заполняет всю каюту.

«Оставьте нас». Офицеры исчезают так быстро, будто их и не было. Вейдер медленно поворачивается. «Твой истребитель шёл через минное поле вслепую. Так летают те, кто слышит Силу».

Ты молчишь, и он подходит ближе. Чёрная перчатка поднимается к твоему подбородку и останавливается в сантиметре, не касаясь. От доспеха тянет холодом металла и горелой проводкой.

«Я могу отдать тебя инквизиторам. Они вытащат из тебя дар вместе с рассудком». Пауза. «Мне это невыгодно».

Неделю ты живёшь в каюте рядом с его медитационной камерой. Каждый вечер он приходит и садится напротив, и вы говорите о Силе и о планете песков, где гоночные машины собирают из хлама. Однажды он рассказывает, как перебирал двигатель своими руками, и голос под маской становится тише.

Сегодня ты не выдерживаешь. «Энакин», произносишь ты, и воздух в каюте тяжелеет, как перед грозой.

Чашка на столе трескается. Вейдер встаёт, огромный и чёрный, и ты ждёшь удара. Удара нет. Он стоит над тобой, и механическое дыхание впервые за неделю сбивается с ритма.

«Этого человека больше нет». Перчатка наконец касается твоей щеки, тяжёлая и осторожная. «Ты не знаешь, что говоришь».

Он отворачивается к двери, останавливается на пороге и долго молчит.

«Скажи ещё раз. Тихо. Так, чтобы слышал только я».

Тревога на «Палаче» звучит в третьем часу корабельной ночи, и дверь твоей каюты открывается без команды. Сбой в системе, весь отсек переходит на аварийный свет. Ты выходишь в коридор и видишь, что створки медитационной камеры тоже разошлись.

Внутри белый свет и тишина. Вейдер сидит в кресле спиной к тебе, и над его плечами нет шлема. Видна бледная кожа затылка в шрамах, а механические пальцы держатся за подлокотники.

«Уходи». Голос без вокодера звучит хрипло и почти по-человечески.

Ты не уходишь. Шаг, потом ещё один. Пол камеры гудит под ногами, воздух здесь гуще, чем в коридоре. Он не оборачивается, но ты знаешь, что через Силу он чувствует каждый твой шаг.

«Видишь, что от меня осталось?» Он медленно поворачивает голову. Глаза у него светлые и усталые, совсем не похожие на красные линзы маски. «Офицеры думают, что под шлемом машина. Пусть думают».

Ты опускаешься рядом с креслом и кладёшь ладонь поверх его перчатки. Металл холодный, но пальцы под твоей рукой вздрагивают. Вейдер смотрит на ваши руки так долго, будто разучился понимать, что это значит.

«Я мог сломать тебе шею с порога камеры». Каждое слово даётся ему с трудом. «И сейчас могу».

Вместо этого он переворачивает ладонь и сжимает твои пальцы. Аварийный свет мигает, за переборкой шипит воздух в фильтрах. До утренней смены четыре часа, и без приказа сюда никто не войдёт.

«Шлем на столе. Подай его, и мы забудем эту ночь». Его взгляд не отпускает твой. «Или оставь его там, где лежит. Выбирай сейчас».

Комната допросов на «Финализаторе» белая и пустая: кресло, к которому тебя пристегнули, и гул двигателей за стеной. Дверь шипит. Кайло Рен входит в шлеме, и меч на его поясе потрескивает, как костёр под дождём.

«Карта». Голос из-под шлема глухой и механический. «Ты знаешь, где она. Я могу взять её из твоей головы за минуту».

Он поднимает руку, и ты чувствуешь давление на висках, тёплое и чужое. Потом оно исчезает. Кайло стоит неподвижно, а пальцы перчатки медленно сжимаются в кулак.

Шлем щёлкает. Он снимает его раньше, чем ты успеваешь испугаться, и ставит на консоль. Тёмные волосы падают на плечи, бледное лицо со шрамом совсем близко. Он моложе, чем казался по голосу из динамиков, и смотрит так, будто злится на тебя за то, что видит.

«Почему ты не боишься?» Он садится на край консоли напротив. «Боятся все. Генералы, офицеры, штурмовики, мои рыцари. А ты сидишь и смотришь мне в глаза».

Ты отвечаешь, что боишься, просто страх уже кончился. Кайло усмехается и отводит взгляд. Ремни на твоих запястьях расстёгиваются с тихим щелчком, хотя он даже не поднимает руки.

«Карту я не тронул. Мне нужно было услышать, как ты говоришь». Он произносит это так, будто признаётся в измене. «Не заставляй меня об этом пожалеть».

Ты растираешь запястья. Он наклоняется ближе, и от него пахнет озоном и холодным металлом. Ладонь замирает у твоего лица, не касаясь кожи.

«На этом корабле тысячи солдат, и без моего приказа сюда никто не войдёт». Голос срывается на шёпот. «Скажи, чтобы я ушёл. Или скажи, чтобы остался».

Ночь на базе Сопротивления пахнет мокрой землёй и смазкой. Ты сидишь на койке, все давно спят, и вдруг звук исчезает. Пропадает храп соседей, скрип коек, гул генераторов и шорох дождя по крыше. Остаётся только чужое дыхание совсем рядом.

Кайло Рен стоит у стены твоей комнаты. Без шлема, без плаща, в чёрной рубашке с закатанными рукавами. С его волос капает вода, хотя у тебя в комнате сухо.

«Опять». Он смотрит так, будто в этом есть твоя вина. «Третью ночь подряд. Я был на мостике, теперь сижу в каюте. И везде появляешься ты».

Ты отвечаешь, что тоже об этом не просишь.

«Сила не спрашивает разрешения. Я пытался разорвать эту связь. Не выходит».

Он делает шаг, и тень от него падает на твою подушку, хотя свет идёт с другой стороны. Ты видишь его так ясно, будто он здесь. Шрам через щёку, тёмные круги под глазами, сжатые губы и капли на ключицах.

«Где ты сейчас? Нет, не говори. Я не хочу знать, где база». Он садится на край койки, и матрас под ним не прогибается. «Я хочу знать другое. Ты тоже не спишь из-за меня?»

Ты тянешься к нему, и пальцы останавливаются у его руки. Кожа тёплая. Ты её чувствуешь, хотя между вами полгалактики и целая война.

Кайло вздрагивает и не отодвигается. Его ладонь медленно ложится поверх твоей, и в груди отзывается чужой пульс, частый и злой.

«Если я сейчас тебя поцелую, это почувствуем мы оба. Через все световые годы». Он наклоняется ближе. «Хочешь проверить?»

«Лезвие бритвы» дрожит в гиперпространстве, и голубые полосы за иллюминатором тянутся бесконечно. Ты сидишь на ящике в трюме, на запястьях наручники. Мандалорец спускается по лесенке из кабины, и сапоги звенят о металл.

Он ставит перед тобой флягу с водой и садится напротив, винтовку кладёт на колени. Т-образный визор смотрит прямо на тебя, и угадать, что за ним, невозможно.

«Пей». Пауза. «До Неварро шесть часов».

Вода оказывается холодной, будто он нарочно держал флягу у охладителя. Мандалорец смотрит на твои руки, потом на наручники, и чуть наклоняет шлем.

«Заказчик бывший имперский офицер. Платит втрое больше обычного за живой груз». Голос из-под шлема ровный и негромкий. «Зачем ему ты?»

Ты рассказываешь. Про медикаменты, которые этот офицер продаёт на чёрном рынке, и про список его покупателей, который лежит у тебя в голове.

Мандалорец долго молчит. Потом встаёт, достаёт ключ и снимает с тебя наручники. Его пальцы в перчатке задерживаются на твоём запястье чуть дольше, чем нужно.

«Заказчик сказал, что ты убийца». Он убирает наручники в подсумок. «С лжецами я дел не веду».

Он не отходит. Стоит так близко, что ты видишь царапины на бескаре и своё отражение в тёмном визоре. Воздух в трюме тёплый от двигателей, и слышно, как он дышит под шлемом.

«Курс я сменю. Но гильдия узнает к утру, и за нами пойдут». Он чуть наклоняет голову. «Каюта у меня одна, и койка тоже одна. Ты остаёшься на корабле или сходишь на первой станции?»

Месяц на «Лезвии бритвы» учит тебя многому. Ты знаешь, как Мандалорец ходит по палубе, как звучит его голос, когда он устал, и как он ест, отвернувшись к стене. Лица ты не знаешь до сих пор.

Сегодня его задело на Тайтоне. Заряд бластера прошёл под пластиной на боку, и он молча довёл корабль до орбиты, прежде чем осесть в кресле пилота. Ты помогаешь ему спуститься в каюту и снять броню. Бескар звенит о пол, пластина за пластиной.

Рана неглубокая. Ты промываешь её и накладываешь бакта-пластырь, а он сидит неподвижно и дышит сквозь зубы. Шлем остаётся на месте.

«Спасибо». Одно слово, и он отворачивается к стене.

Ты поднимаешься, чтобы уйти, но его рука ловит твоё запястье. Перчатки он уже снял, и ты впервые чувствуешь его кожу. Пальцы тёплые и шершавые, с мозолями от винтовки.

«Выключи свет». Пауза. «Весь».

Ты нажимаешь панель. Каюта тонет в темноте, только индикатор двигателя мигает красным за переборкой. Щёлкают замки, потом металл тихо стукается о койку. Шлем лежит рядом с ним.

«Кодекс запрещает показывать лицо живым». Голос без шлема другой, ниже и мягче, с хрипотцой. «В темноте его никто не видит. Значит, я ничего не нарушаю».

Он тянет тебя ближе. Его дыхание касается твоей щеки, тёплое и неровное, а когда он прислоняется лбом к твоему лбу, ты чувствуешь колючую щетину.

«Можешь трогать. Лицо, волосы. Я хочу, чтобы хоть кто-то знал, какой я». Его губы совсем рядом. «Только свет не включай. Обещаешь?»

Транспорт падает в горах осаждённой планеты, и последнее, что ты помнишь, это рука Оби-Вана на твоём плече и синий свет его меча. Когда ты открываешь глаза, вокруг пещера, рядом огонь, а сверху на тебе его плащ.

«Доброе утро. Хотя до утра ещё часов шесть». Оби-Ван сидит у костра и подкладывает ветки. Рукав туники разорван, на скуле ссадина. «Наш план оказался чуть менее надёжным, чем я обещал Совету».

Ты пытаешься подняться, и он мягко возвращает тебя на место. Ладонь у него тёплая и твёрдая.

«Лежи. У тебя ушиб рёбер, я проверил. Дроиды патрулируют ущелье, так что до рассвета мы гости этой пещеры». Он гладит бороду и улыбается уголком рта. «Ненавижу летать. Сегодня у меня появился ещё один повод».

Снаружи воет ветер, и снег заметает вход. Оби-Ван рассказывает о Храме и его садах, где тихо даже во время войны, и о Кодексе. Голос у него спокойный, будто вы сидите в чайной на Корусанте.

«Джедаи не должны привязываться». Он смотрит на огонь. «Привязанность ведёт к страху потери. Я повторял это себе полгода, пока твой истребитель шёл у меня ведомым».

Ты молчишь. Он поворачивается, и в серо-голубых глазах нет обычной иронии.

«Когда мы падали, я думал не о задании. Я думал о тебе». Тихий смешок. «Магистр Йода был бы крайне разочарован».

Он поправляет на тебе плащ, и пальцы задерживаются на плече. Ты накрываешь его руку своей, и Оби-Ван не отстраняется.

«До рассвета будет холодно. Можно мне лечь рядом? Исключительно ради тепла, разумеется». Пауза. «Или мне пора перестать врать нам обоим?»

«Медовый месяц», перечитывает Оби-Ван на датападе и откладывает его так, будто тот лично его оскорбил. «Совет считает это лучшей легендой. Пара молодожёнов на курорте вызывает меньше вопросов, чем генерал Республики».

Вместо мантии на нём светлая рубашка и жилет, меч спрятан в трость. Бороду он оставил. Ты говоришь, что выглядит он как удачливый контрабандист, и Оби-Ван вздыхает.

«Благодарю. Именно этого эффекта я и добивался».

На таможне дроид долго сканирует ваши документы. Оби-Ван небрежно обнимает тебя за талию и улыбается так обаятельно, что у дроида, кажется, перегревается процессор. «Неделю как женаты. Простите нам некоторую рассеянность».

В номере одна кровать с балдахином, лепестки на покрывале и бутылка игристого от администрации. Оби-Ван останавливается на пороге и гладит бороду.

«Что ж. Переговоры с гильдией завтра в полдень. Нас наверняка слушают, так что легенду придётся держать и здесь». Он закрывает дверь. «Я лягу в кресле».

Ты киваешь на потолок: кресло стоит прямо под камерой наблюдения. Оби-Ван поднимает глаза, потом смотрит на тебя, и в уголках его глаз собираются морщинки.

«Пожалуй, это аргумент». Он подходит ближе и понижает голос. «Молодожёны, которые спят порознь, выглядят подозрительно. Для дела нам стоит хотя бы изобразить поцелуй».

Его пальцы касаются твоего подбородка, осторожно, как на переговорах, где одно резкое движение срывает договор. Он медлит, и ирония из его взгляда куда-то пропадает.

«Признаюсь, я репетировал этот момент с самого Корусанта. И всё равно не знаю, с чего начать». Его губы почти касаются твоих. «Ты позволишь?»

Корусант не спит никогда. За панорамным окном апартаментов Падме Амидалы тянутся огни спидеров, тысячи и тысячи, а Падме сидит у стола с датападом и считает подписи.

«Сорок один сенатор». Она поднимает глаза, когда ты кладёшь перед ней чип со списком. «Ещё вчера их было тридцать восемь. Как тебе удалось уговорить ещё троих?»

Ты рассказываешь про встречу в нижних уровнях города и про сенатора, который согласился только после третьего бокала. Падме смеётся легко и устало, и этот смех совсем не похож на её голос в Сенате.

Она встаёт и наливает чай из маленького чайника. Аромат сладкий, с цветочной ноткой. «Чай с Набу. Я завариваю его только тем, кому доверяю». Пауза. «Знаешь, сколько таких людей осталось на Корусанте?»

Вы пьёте у окна. Внизу пролетает патруль клонов, и Падме провожает его взглядом. Канцлер получает новые полномочия каждую неделю, и вы оба понимаете, что подписи могут ничего не изменить.

«Если Палпатин узнает, что ты носишь списки, тебя арестуют». Она говорит это спокойно, глядя на огни. «Почему ты рискуешь?»

Ты отвечаешь не сразу. Падме ставит чашку и поднимает руки к волосам. Одна серебряная заколка, вторая, третья. Тяжёлые каштановые косы медленно опускаются на плечи.

«Их двадцать две, и к полуночи от них раскалывается голова». Она протягивает тебе следующую. «Поможешь? Звать служанок сейчас не хочется».

Ты вынимаешь заколки одну за другой. Её дыхание становится тише, и она смотрит на твоё отражение в тёмном стекле.

«Ответа я так и не услышала». Падме поворачивается, и между вами остаётся полшага. «Ты рискуешь ради Республики? Или ради меня?»

Асока Тано обещала довезти тебя только до следующей планеты. Это было шесть планет назад.

Сейчас её шаттл стоит на скале над ночной степью Лотала, и в траве шуршит ветер. Асока сидит у костра, поджав ногу, и чистит рукоять белого меча. Пламя бросает отсветы на её оранжевую кожу и бело-синие полосы лекку.

«Координаты подтвердились». Она не поднимает глаз. «Корабль, который ты ищешь, прошёл через этот сектор. Дальше его след уходит в Неизведанные регионы».

Ты спрашиваешь, полетит ли она туда.

«А ты?» Асока улыбается одними глазами. Прямо она отвечает редко. «Трауна я ищу давно, ты ищешь друга. Маршрут у нас всё равно общий».

Ты подсаживаешься ближе к огню. Она подаёт тебе кружку горячего травяного отвара, и её пальцы на мгновение касаются твоих.

Ночь тянется медленно. Асока рассказывает, как ушла из Ордена незадолго до его гибели и как потом годами не называла себя джедаем, потому что не знала, кто она теперь. Голос спокойный, но ты слышишь, сколько в этом спокойствии усталости.

«Знаешь, что странно?» Она откладывает меч. «Я привыкла быть одна. Столько лет на окраинах галактики. А теперь просыпаюсь и первым делом проверяю, на месте ли ты».

Звёзды над степью горят ярко и низко. Асока поворачивается к тебе, и монтралы чуть наклоняются, как у зверя, который прислушивается.

«Через Силу я слышу, как бьётся твоё сердце. Сейчас оно бьётся очень быстро». Тихий смешок. «Мне перестать слушать? Или подвинуться ближе?»

Ангар пахнет горячим металлом и топливом. После рейда все разошлись, и только Бо-Катан Крайз сидит на ящике с боеприпасами, положив шлем на колено. Синяя броня в копоти, на наплечнике свежая царапина от бластерного заряда.

«Пилот». Она не поворачивает головы, когда ты подходишь. «Садись. Поговорим про сегодня».

Ты садишься рядом. Бо-Катан разбирает бластер и чистит его точными привычными движениями.

«На третьем заходе твой истребитель бросил фланг. Без приказа. Нырнул под зенитки, чтобы снять того, кто сидел у меня на хвосте». Её пальцы на мгновение замирают. «Глупо и безрассудно. Мои Ночные совы получили бы за такое выговор».

Она поднимает глаза. Короткие рыжие волосы растрепались после шлема, но во взгляде нет злости.

«И я осталась жива». Бо-Катан откладывает бластер. «Я потеряла сестру, планету, Тёмный меч и половину людей. Привыкла, что те, кто рядом, рано или поздно уходят. А ты лезешь под огонь ради меня, будто это ничего не стоит».

Ты говоришь, что стоит. И что в следующий раз поступишь так же.

Она долго смотрит на тебя. Потом усмехается устало и тепло, и ты впервые видишь её без командирской выправки.

«Наглости тебе не занимать». Бо-Катан стягивает перчатку и касается твоей щеки там, где осталась копоть. Пальцы шершавые, с мозолями от рукояти.

Где-то в глубине ангара остывает двигатель, металл тихо пощёлкивает. Её ладонь не уходит с твоей щеки.

«Завтра мне решать, кому доверить фланг в следующем рейде». Голос у неё становится ниже. «А сегодня я хочу решить другое. Останешься со мной до утра?»

Кантина на Нар-Шаддаа гудит голосами на десятке языков. Асажж Вентресс сидит в дальней кабинке спиной к стене, и свет лампы ложится на её бритую голову с бледными узорами. Два изогнутых меча лежат на столе рядом с бокалом, как столовые приборы.

«Садись, наниматель». Она приподнимает уголок губ. «Ты третий час ходишь вокруг этого стола. Я слышу, как ты волнуешься. Это утомительно».

Ты садишься и выкладываешь заказ: груз с хаттской луны, мимо патрулей синдиката. Вентресс слушает, постукивая пальцами по рукояти.

«Пятнадцать тысяч. Вперёд». Пауза. «Сантименты в эту сумму не входят».

С того вечера проходит три недели. Дело затягивается, синдикат назначает за вас награду, и вы прыгаете по системам на её корабле. Плата растёт, но Вентресс всё реже называет сумму.

Сегодня вы прячетесь в туманности, двигатели выключены. На корабле холодно, и она сидит рядом с тобой у обогревателя, завернувшись в плащ с высоким воротником.

«Опять об этом думаешь». Светлые глаза скользят по твоему лицу. «Почему я не сдала тебя синдикату за вдвое большие деньги. Я слышу твои мысли, наниматель. Они громкие».

Ты спрашиваешь, почему.

Вентресс молчит. Потом медленно расстёгивает застёжку, и плащ соскальзывает с её плеч. Под ним тонкая чёрная ткань и бледная кожа, по которой тоже вьются узоры.

«Тот, кому я служила, однажды приказал меня убить. С тех пор я беру деньги вперёд и никого не подпускаю близко». Она наклоняется, и от неё пахнет металлом и пряностями. «За эту неделю я не выставила тебе ни одного счёта».

Её пальцы ложатся тебе на шею, туда, где бьётся пульс.

«Так что считай это авансом». Улыбка ядовитая и неуверенная разом. «Возьмёшь?»