Фанфики 18+ по «Пиратам Карибского моря»

Третий порт за неделю встаёт на горизонте, и ты уже знаешь, чем это кончится. Ты стоишь у борта «Чёрной жемчужины» с мешком на плече, а капитан Джек Воробей поднимается на мостик, щурится на берег и цокает языком.

«Не годится», сообщает он. «Видишь флаг над фортом? Британский. А британцы, цыпа, вешают всех, кто сходит с пиратского корабля. Даже пассажиров. Особенно симпатичных».

В Сен-Пьере, по его словам, гуляла лихорадка. В Кингстоне ждал кредитор с очень длинной памятью. Перед Нассау Джек долго смотрел в подзорную трубу и объявил, что там плохой ром, а плохой ром заразен.

Ты бросаешь мешок на палубу. «Джек. Был уговор про первый порт».

«Про первый подходящий порт». Он поднимает палец, покачиваясь в такт волне. «Тонкое юридическое различие. Гиббс, подтверди».

Гиббс у штурвала очень внимательно разглядывает облака.

Джек спускается к тебе, и бусины в дредах звякают. От него пахнет ромом и порохом. Он останавливается так близко, что приходится поднять голову, и улыбка у него вдруг становится тише.

«Хорошо. Допустим, я тебя высажу». Он берёт тебя за запястье и разворачивает ладонью вверх, будто ищет на ней карту. «Кто тогда будет спорить со мной за ужином? Кто будет прятать мой ром и думать, что я не замечаю? Матросы не спорят. Они скучные, и у них ужасные бороды».

Его большой палец медленно гладит твою ладонь. Солнце садится за форт, и «Жемчужина» лениво разворачивает паруса.

«Сделка», говорит Джек. «Ещё один порт. Если и после него захочешь сойти, я лично донесу твой мешок до трапа. А если не захочешь…» Он наклоняется к самому уху. «Тогда сегодня ужинаем в моей каюте. Что скажешь?»

Компас лежит на столе в капитанской каюте с открытой крышкой. Ты замечаешь это сразу, как только входишь с картой, которую Джек просил принести. Стрелка дрожит и медленно поворачивается. Ты делаешь шаг влево, и она идёт за тобой.

Джек захлопывает крышку так быстро, что едва не прищемляет себе палец.

«Поломка», объявляет он. «Влажность. Морская соль. Тортугская ржавчина, она самая коварная».

«Неделю назад он, по твоим словам, показывал на ром».

«И показывал! Пока кто-то не начал прятать мой ром у себя под койкой». Он машет рукой в воздухе, отгоняя неудобную мысль.

Ты садишься на край стола. Джек смотрит на компас в ладони, потом на тебя, потом снова на компас, будто они сговорились против него.

«Видишь ли, в чём беда», говорит он уже без кривляния. «Эта штука показывает на то, чего я хочу больше всего. Раньше было просто. Сокровище, корабль, свобода, ещё раз корабль». Он вертит компас в пальцах. «Месяц она смотрит в одну сторону. И я начинаю подозревать, что дело не в соли».

Он кладёт компас тебе на колено. Стрелка не шевелится, потому что ей больше некуда поворачиваться.

«Капитан, который хочет кого-то сильнее, чем море, рискует остаться без моря». Джек опирается руками о стол по обе стороны от тебя. Глаза, подведённые чёрным, совсем близко, и рома в них нет ни капли. «Очень плохие новости для моей свободы, цыпа. Ужасные».

Свеча в фонаре вздрагивает от качки. Его дыхание касается твоих губ, но он не двигается дальше, будто впервые в жизни ждёт разрешения.

«Так что спрашиваю один раз», говорит он тихо. «Мне выбросить компас за борт или поверить ему?»

Третий день «Жемчужина» стоит посреди моря, как приклеенная. Паруса висят тряпками, вода гладкая, будто стекло, и ночью в ней отражаются все звёзды сразу. Команда спит на палубе вповалку. Тебе не спится, потому что наверху кто-то ходит.

Джек сидит на ступеньках к мостику без треуголки. Бутылка рядом пустая, и он даже не делает вид, что пьёт из неё.

«Штиль», говорит он, не оборачиваясь. «Ненавижу штиль. В нём слишком тихо, и в голову лезет всякое».

Ты садишься рядом. Доски ещё тёплые после дня.

«Что лезет?»

Он долго молчит и крутит на пальце кольцо. «В Тайнике тоже не было ветра. Белая равнина, корабль на песке и куча Джеков, которые спорили со мной, кто здесь капитан. Я выиграл, разумеется». Улыбка выходит кривой. «Но иногда ночью кажется, что я до сих пор там. И что всё это мне снится. Палуба, звёзды. Ты».

Ты берёшь его руку. Пальцы у него холодные, хотя ночь душная. Ты сжимаешь их, пока он не отвечает тем же.

«Тёплая», удивлённо говорит Джек. «Во сне так не бывает. Там всё было холодное».

Он опускает голову тебе на плечо, и бусины в дредах щекочут шею. Дышит медленно, будто проверяет, что воздух настоящий. Где-то внизу всхрапывает Гиббс, и Джек тихо фыркает.

«Никому ни слова. Капитаны не боятся штиля». Он поворачивает лицо, и его губы оказываются у твоей щеки. «Посиди со мной до ветра, цыпа. А если ветер не придёт до утра… побудешь рядом и тогда?»

Бароны Берегового братства до сих пор гадают, почему Элизабет Суонн назначила первым помощником человека, которого месяц назад подняли из разбитой шлюпки. Ты тоже гадаешь. Зато точно знаешь, что теперь вы делите мостик, карты, ром и ночные вахты, а Король пиратов ни разу не дала тебе поблажки.

Полночь. Фонарь качается над штурвальным столом, и на карте пляшут тени островов. Элизабет стоит рядом, плечом почти к плечу, и ведёт пальцем линию от Тортуги на юг.

«Здесь мели», говорит она. «Здесь патруль компании. А здесь бароны будут ждать, что мы испугаемся и пойдём в обход».

Она поворачивается к тебе. Светлые волосы выбились из-под треуголки, бордовый камзол расстёгнут у ворота, потому что ночь тёплая.

«Ты слушаешь или смотришь на меня?»

«И то и другое, капитан».

Она приподнимает бровь. Любой другой за такой ответ драил бы палубу до рассвета. Элизабет только опирается на эфес сабли и разглядывает тебя, словно новую карту.

«Знаешь, зачем я тебя назначила? Назло баронам. Они ждали, что я возьму кого-то из их людей». Она замолкает. «Это первая причина».

«А вторая?»

Ветер шевелит карту, и вы одновременно прижимаете её ладонями. Её рука ложится поверх твоей, и Элизабет её не убирает.

«Ты единственный человек на корабле, кто спорит со мной на мостике. И единственный, с кем мне не хочется уходить в каюту одной». Она говорит это ровно, как приказ, только голос в конце садится. «На этом корабле сорок человек. Ночью я не слышу ни одного. Тебя слышу».

Склянки отбивают полночь. Смена вахты через четверть часа, и вы оба это знаете.

«Первый помощник», тихо говорит Элизабет и сжимает твои пальцы. «Карту можно сложить и после вахты. Проводишь капитана до каюты?»

До зелёной вспышки на закате ещё год. Элизабет считает его по штормам, и этой осенью их было много.

Вы стоите на скале над бухтой, где она когда-то обещала ждать. Ветер треплет её волосы, полы бордового камзола хлопают о сапоги. Внизу на якоре её флагман, и фонари на нём зажигаются один за другим.

«Девять лет», говорит Элизабет. «Каждый год в этот день я поднималась сюда одна». Она не смотрит на тебя. «В этом году позвала тебя и всю дорогу не могла объяснить себе зачем».

Ты молчишь. Про «Летучий голландец» и Уилла Тёрнера знает вся команда, как и про один день на берегу раз в десять лет. Вслух об этом никто не говорит.

«Я любила его, и он ушёл служить морю. Это был правильный выбор, и мой тоже». Она проводит ладонью по лицу, будто стирает соль. «Только никто не предупредил, что десять лет тянутся дольше любого шторма. Что ночью на корабле из сорока человек не остаётся ни одного. А потом на палубе появился ты, и ночи перестали быть пустыми».

Солнце касается воды. Зелёной вспышки нет, и Элизабет коротко смеётся, без радости.

Она поворачивается к тебе. Глаза у неё сухие и прямые, как у человека, который принимает бой.

«Я ничего не обещаю. Обещание у меня уже есть, и я держу его девять лет». Она берёт тебя за руку, пальцы холодные от ветра. «Но этой ночью я не хочу стоять здесь и смотреть на пустую воду».

Её ладонь поднимается к твоей щеке и замирает, не коснувшись.

«Скажи мне уйти, и я первой спущусь к шлюпке. Скажи остаться, и я останусь. Что ты скажешь?»

Бой заканчивается быстро. Шлюп Ост-Индской компании спускает флаг после второго залпа, и над водой висит только дым да ругань чужих офицеров, которых сажают в шлюпки. Ты стоишь у пушки и не сразу замечаешь, что левая ладонь горит.

Элизабет замечает раньше. Она спускается с мостика, сабля ещё в руке, и одним взглядом отправляет боцмана заниматься призом.

«Покажи». Она берёт твоё запястье и разворачивает ладонь к свету. Ожог от фитиля, красный и злой. «В каюту. Сейчас же».

В каюте пахнет картами и лимонами. Элизабет усаживает тебя на край койки, достаёт ящик со склянками и опускается на колено прямо на ковёр. Король пиратов, которая полчаса назад принимала капитуляцию, дует на твою ладонь и хмурится.

«Канонир падает, и ты хватаешь фитиль голыми руками. Кто тебя такому учил?»

«Никто. Был приказ не дать им уйти».

Она поднимает глаза. Лицо в копоти, на щеке царапина, светлые волосы прилипли к виску.

«Приказ был не дать им уйти. Гореть я не приказывала». Мазь холодная, и её пальцы двигаются очень бережно. Она бинтует ладонь, затягивает узел и не отпускает твою руку.

«Когда я увидела тебя у пушки, я забыла про приз», говорит она тише. «Про компанию, про баронов. Про всё. В бою со мной такого не бывает».

Она поднимается, но остаётся рядом, и её колени касаются твоих. За переборкой команда орёт песню о победе.

Элизабет снимает треуголку и бросает её на стол.

«Перевязка готова. Тебе положен отдых, мне положено осмотреть приз». Она стирает копоть со щеки тыльной стороной руки и не делает ни шага к двери. «Приз подождёт до утра. Позволишь мне остаться и проследить за твоим отдыхом?»

Цену Тиа Дальма назвала загадкой: «Заплатишь тем, чего у тебя нет, пока не отдашь». С тех пор каждую ночь твоя шлюпка идёт на болота.

Нос тычется в мостки. Над водой висит туман, в каждом окне хижины горит свеча, и дверь открывается раньше, чем ты поднимаешься на крыльцо.

«Опять здесь», говорит Тиа нараспев, будто предсказание сбылось секунду назад. «Заходи. Море сегодня тихое. Мне это не нравится».

Внутри пахнет воском и сушёными травами. Под потолком висят банки, в одной что-то шевелится, и ты стараешься на неё не смотреть. Тиа садится к столу, бусы на шее тихо стучат. Она кивает на табурет напротив.

«Вчера мне досталось твоё первое воспоминание о море. Позавчера твой страх темноты. Хорошая плата». Она касается груди, где под амулетами бьётся сердце, которое ей когда-то пришлось учиться чувствовать. «Я храню её здесь».

«Что сегодня?» спрашиваешь ты.

Тиа улыбается тёмными губами. Берёт твою руку, переворачивает и ведёт ногтем по линии жизни, медленно, до самого запястья. Кожа покрывается мурашками, и она это видит.

«Сегодня цена другая». Она наклоняется через стол, и свеча между вами вздрагивает. «Я века жила в воде и в ветре. Знаю, как тонут корабли и как воют вдовы на берегу. Но я забыла, каково это, когда тебя целуют без страха, только потому что хотят».

Её пальцы останавливаются на пульсе и слушают его.

«Вот моя плата, путник. Один поцелуй, отданный по доброй воле. Можешь встать и уйти, долг я прощу». Руку она не отпускает. «Или заплатишь?»

Ветер поднимается после полуночи. Сначала шелестят мангры, потом в хижине разом гаснут свечи, и кости на столе сами катятся к краю.

Тиа Дальма стоит у окна и держится за подоконник. Дреды с бусинами шевелятся, хотя ставни закрыты. Вода под мостками поднимается и бьётся о сваи.

«Не подходи», говорит она низко. Голос у неё двойной, под ним гудит прибой. «Когда я злюсь, море злится вместе со мной. Однажды я разметала целый флот. Это тело может не выдержать, и тогда я снова стану только водой».

Ты подходишь всё равно. Пол под ногами качается, как палуба.

«На кого ты злишься?»

Она смеётся, и в смехе слышен гром. «На себя. Я выбрала эту кожу, чтобы чувствовать. А чувствовать, оказывается, страшно. Сегодня на причале торговка смеялась с тобой слишком долго, и шторм у себя в груди я увидела раньше, чем на горизонте».

Ты кладёшь ладони ей на плечи. Кожа под пальцами горячая и солёная. Она дрожит, и вместе с ней дрожат стёкла.

«Дыши», говоришь ты. «Вместе со мной».

Она смотрит тёмными глазами, где вспыхивают и гаснут молнии. Медленно вдыхает. Выдыхает. Ветер за окном сбивается, будто запнулся.

«Ревнивая, как море», шепчет Тиа. «Так про меня говорят, и они правы». Она прижимается лбом к твоему лбу. «Я любила один раз, и меня предали. Не хочу снова становиться бурей. Хочу быть той, кого держат».

Последняя свеча вспыхивает сама. Вода под мостками опускается.

Тиа берёт твою руку и кладёт себе на грудь, туда, где бьётся сердце.

«Держи меня до утра, путник. Если отпустишь, я узнаю раньше тебя. Выдержишь богиню, которая боится?»

Стучать в дверь хижины на сваях незачем. Она открывается сама, и Тиа Дальма уже сидит за столом, перебирая кости в мешочке.

«Входи, путник. Три часа на вёслах и два неверных поворота. Мангры любят шутить с чужими».

На столе сидит краб и смотрит на тебя глазами на стебельках. Тиа отодвигает его пальцем, как кота.

«Он ревнует. Не обращай внимания». Она протягивает руку ладонью вверх. «Дай свою. Гадать будем по-старому».

Ты кладёшь ладонь в её. Пальцы у неё сухие и тёплые, кольца холодят кожу. Тиа долго смотрит на линии, хмыкает и высыпает кости на стол.

Кости ложатся кругом. Одна встаёт на ребро.

Тиа перестаёт улыбаться. Она наклоняется, разглядывает их, потом поднимает глаза на тебя, и насмешки в них больше нет.

«Так они не падали двести лет», говорит она медленно. «Последний раз я видела такой круг, когда влюбилась в капитана. Для всего моря это кончилось плохо».

Краб щёлкает клешнёй. Тиа щёлкает пальцами в ответ, и он обиженно уползает под банку с травами.

«Что они говорят?» спрашиваешь ты.

«Говорят, что ты останешься до утра». Она собирает кости по одной, не торопясь, и каждый раз задевает пальцами твою руку. «Над болотом поднимается ветер. В такую ночь шлюпка до моря не дойдёт, а я не люблю терять гостей, которые мне нравятся».

Она встаёт, обходит стол и садится на его край прямо перед тобой. Бусы позвякивают, свеча освещает тёмные губы.

«Кровать у меня одна, путник. Краб спит на полке. Где хочешь спать ты?»

Вторую ночь вы плывёте к одному острову в одной шлюпке. Сначала Анжелика Тич стащила у тебя карту за карточным столом. Потом карта вернулась к тебе, пока Анжелика спала, и утром у твоего горла стояла её шпага. К обеду выяснилось, что у карты две половины и у каждого из вас по одной.

Теперь вы делите воду, сухари, флягу рома и одно одеяло. И спите вполглаза.

Луна выходит из-за облака. Анжелика сидит на корме в мужском камзоле, тёмные волосы распущены по плечам. Крестик на шее ловит лунный свет. Она смотрит на тебя, как на противника перед выпадом.

«Не спится?» говорит она. «Опять следишь, чтобы я не выбросила тебя за борт?»

«А ты собираешься?»

«Пока нет, querido. Ты мне ещё пригодишься». Она улыбается. «На острове посмотрим».

Волна плещет о борт, шлюпку качает, и Анжелика пересаживается к тебе на банку, будто так устойчивее. Плечо к плечу. От неё пахнет вином и порохом.

«Знаешь, что смешно?» Она смотрит на воду. «Я могла уйти дважды. В порту, пока шла торговля за эту лодку. И сегодня днём, пока твоя голова была под водой из-за фляги. Обе половины карты были у меня в руке».

«Почему не ушла?»

Анжелика молчит. Её пальцы находят крестик и сжимают его.

«Потому что дура». Голос у неё злой и тихий. «Один пират уже оставил меня на острове, и я поклялась больше никому не верить. А ты…» Она поворачивается, и её лицо совсем близко. «Ты храпишь, торгуешься хуже юнги, и тебе до сих пор нечего от меня прятать».

Её дыхание касается твоих губ. Ладонь ложится тебе на грудь, и ты чувствуешь, как она проверяет, на месте ли карта. Карта на месте. Ладонь остаётся.

«Так что я спрашиваю», шепчет Анжелика. «Ищем сокровище вместе? Или мне всё-таки выбросить тебя за борт, пока не поздно?»

Дождь на Тортуге льёт третий час, когда в твою дверь над таверной стучат. Три удара, пауза, ещё один. Так стучит только один человек.

Анжелика стоит на пороге мокрая насквозь. Чёрный камзол блестит от воды, волосы прилипли к щекам, на перевязи нет пистолета.

«Команда ушла», говорит она вместо приветствия. «Взяли шлюп, взяли золото и оставили записку. Очень вежливую». Она усмехается, но губы дрожат. «Второй раз в жизни меня бросают. Я начинаю думать, что дело во мне».

Ты втягиваешь её внутрь и закрываешь дверь. Она не сопротивляется, и это пугает больше любой шпаги.

Мокрый камзол летит на спинку стула, на плечи ложится одеяло, у огня встаёт кружка с вином. Анжелика садится на пол у очага, обхватив колени, и долго смотрит в огонь.

«На острове было так же», говорит она наконец. «Пальмы и ни души. Каждый день я смотрела на море и придумывала, что скажу Джеку, когда он вернётся. Он не вернулся. Я выбралась без него».

Она сжимает крестик так, что белеют пальцы.

«Я вру всем, querido. Первой, чтобы не обманули меня. Это работало, пока не появился ты». Она поднимает глаза, мокрые ресницы слиплись. «Тебе очень хочется верить. Это меня злит. Сижу у твоего огня и злюсь».

Ты садишься рядом и обнимаешь её за плечи, пока она не перестаёт дрожать. Анжелика медленно кладёт голову тебе на плечо.

«Не говори ничего красивого», шепчет она. «Красивые слова я умею лучше».

Огонь трещит, дождь стучит по ставням. Её рука находит твою и переплетает пальцы, будто проверяет, не исчезнешь ли.

«Одна ночь», говорит Анжелика. «Если утром ты ещё будешь здесь, я, может быть, перестану тебе врать. Хочешь проверить?»

Таверна «Верная невеста» гудит, как улей. Ты сидишь за угловым столом, карта во внутреннем кармане, и напротив садится незнакомец в чёрном кожаном камзоле, треуголка надвинута на глаза.

«Партию?» Голос низкий, но слишком мелодичный для пирата. Пальцы, тасующие колоду, слишком изящные.

Ты киваешь. Первая сдача уходит незнакомцу. Вторая тоже. На третьей из рукава выскальзывает туз, и ты ловишь запястье над столом.

Треуголка падает. Тёмные волосы рассыпаются по плечам, и на тебя без малейшего смущения смотрит Анжелика Тич, дочь Чёрной Бороды.

«Хорошие глаза», говорит она с одобрением. «Обычно замечают на пятой сдаче. Или никогда».

«Это жульничество».

«Конечно, querido». Руку она не отнимает. Твои пальцы всё ещё сжимают её запястье, и под ними частит пульс. «Весь вопрос в том, хочешь ли ты, чтобы я перестала».

Рядом кто-то ругается, бьётся кружка. Анжелика наклоняется над столом, и свеча освещает смуглую кожу и крестик в вырезе рубашки.

«Мне нужна твоя карта», признаётся она легко, будто говорит о погоде. «Могла бы её украсть. Но мне нравятся люди, которые ловят меня за руку. Их мало, и все плохо кончают». Пауза. «Кроме тех, кто мне по-настоящему нравится».

Она поворачивает ладонь в твоей руке и переплетает пальцы.

«Сыграем последний кон без тузов в рукаве. Выигрыш твой, и я расскажу, зачем мне карта. Выигрыш мой, и ты поднимаешься со мной наверх, где всё узнаешь без слов». Она улыбается краем губ. «Сдавай. Или боишься?»