Фанфики 18+ по «Отелю Хазбин»

Радио на тумбочке щёлкает и оживает в третьем часу ночи. Сквозь треск пробивается джазовая труба, потом голос, тёплый и тягучий, как патока: «Добрый вечер, дорогуша. Тебя ждут в студии. Не заставляй ведущего скучать».

Коридор отеля пуст. В конце этажа приоткрыта дверь, которой днём там не было, и из щели тянет красным светом. Договор с Аластором у тебя уже месяц: защита в обмен на мелкие услуги. Каждая услуга чуть больше прежней, и каждый раз ты соглашаешься быстрее.

Внутри пахнет старым деревом и табаком. Аластор стоит у микрофона на трости спиной к тебе, и тени на стенах двигаются чуть позже, чем он. «А вот и наш гость!» Он объявляет это невидимой публике и не оборачивается. «Аплодисменты». За стеной кто-то действительно хлопает.

Он поворачивается. Улыбка на месте, монокль ловит отблеск лампы. Аластор подходит на шаг ближе, чем принято у джентльменов, и кончиком микрофона приподнимает твой подбородок. «Сегодняшняя услуга совсем крошечная. Ты просто останешься до конца эфира».

«Сколько длится эфир?» спрашиваешь ты. «Пока мне не надоест». В его смехе трещит помеха. Он медленно обходит тебя по кругу, и у самого уха ты чувствуешь его дыхание, тёплое, с запахом грозы. «Слушатели любят живой звук. Твой пульс, например. Его сейчас прекрасно слышно».

Над дверью загорается красная лампа. Дверь за спиной закрывается без единого звука. Аластор протягивает тебе руку в перчатке ладонью вверх, как приглашают на танец. «Ну что, дорогуша, подпишем новый пункт договора? Или ты рискнёшь отказать джентльмену в прямом эфире?»

На четвёртый вечер во дворце ты уже знаешь, где Люцифер держит резиновых уточек. Их сорок две, и у каждой есть имя. Он сообщил это за ужином таким тоном, будто зачитывал приговор.

Сделка была простой. Король Ада помогает отелю Чарли, а ты живёшь во дворце неделю. Зачем ему это, он не объяснил. Сейчас он сидит в кресле у камина, крутит трость с яблоком и смотрит в огонь.

«Ты опять молчишь», говорит он, не поднимая глаз. «Все молчат. Приходят, просят, кланяются и молчат. Я надеялся, что манеры у тебя похуже». «Хочешь грубостей?» спрашиваешь ты. «Хочу, чтобы со мной разговаривали. Просто разговаривали, без поклонов».

Ты садишься на подлокотник его кресла. Люцифер смотрит на это с видом оскорблённого величия, потом румянец на его щеках становится ярче. Он не отодвигается. Ты рассказываешь, как Энджел вчера застрял в лифте отеля и пел оттуда два часа, и король Ада вдруг хохочет, громко и некрасиво, запрокинув голову.

Смех обрывается так же резко. Он берёт твою руку пальцами в чёрной перчатке и разглядывает её, будто сверяет с чем-то. «Знаешь, зачем мне эта неделя? Во дворце очень тихо. Я слушаю эту тишину несколько тысяч лет». Жёлтые глаза поднимаются на тебя. «Осталось три дня. Мне мало».

Огонь в камине трещит. Его большой палец скользит к твоему запястью, туда, где бьётся пульс, и останавливается. «Я король. Я мог бы просто приказать тебе остаться», говорит Люцифер тихо. «Но я спрашиваю. Видишь, какой я вежливый? Останешься ещё на неделю, если я очень попрошу?»

Стук в дверь раздаётся в половине второго ночи: два коротких, один длинный. Так стучит только Энджел. Ты открываешь, и он вплывает в номер с бутылкой шампанского в одной руке и коробкой пончиков в двух других.

«Сюрприз, солнышко! Энджел Даст платит по счетам». Он падает на твою кровать, закидывает ногу на ногу и стягивает розовую перчатку зубами. «Чарли до сих пор уверена, что всю прошлую ночь я играл с тобой в настолки. Ты врёшь лучше меня, а это комплимент».

Он похлопывает по покрывалу рядом с собой. Ты садишься. Энджел разливает шампанское по стаканам для зубных щёток и подмигивает разноцветными глазами. «Я обещал заплатить красиво. Варианты такие: массаж в четыре руки, стриптиз под музыку из твоего телефона, мой фирменный поцелуй или пончики, если ты зануда».

Ты смеёшься и выбираешь пятое: просто посидеть рядом. Энджел замирает со стаканом у губ. Потом ставит его на тумбочку, и ухмылка сползает с его лица, как плохо приклеенная.

«Вот это удар ниже пояса», говорит он тихо и ложится на спину. От него пахнет дорогими духами и чужим сигаретным дымом. Съёмки сегодня были долгими, это видно по тому, как он держит плечи. Ты осторожно касаешься его волос, и Энджел закрывает глаза.

Минуту никто не говорит. Его ладонь находит твою, пальцы переплетаются. «Со мной обычно хотят совсем другого», бормочет он, не открывая глаз. «А ты сидишь и гладишь меня по голове, как в дурацком кино». Он поворачивается на бок, лицом к тебе, так близко, что видна чёрная отметина на веке. «Я всё ещё должен тебе ночь. Хочешь, я останусь до утра? Без шуток. Просто останусь».

В холле отеля висит доска с наклейками. Под твоим именем их уже девятнадцать: золотые звёздочки за каждый день без драк и сделок. У остальных жильцов по две, у Энджела одна, и та нарисована маркером.

Чарли приклеивает двадцатую в одиннадцать вечера, когда все разошлись. Доска висит высоко, поэтому она встаёт на цыпочки и разглаживает звёздочку большим пальцем дольше, чем нужно.

«Двадцать дней!» Она оборачивается, и щёки у неё краснее обычного. «Папа сказал, что ты продержишься три. Я поспорила с ним на… неважно на что. Я выиграла». Она смеётся, смущается своего смеха и поправляет бабочку.

Последние недели вы проводите вместе почти каждый вечер. Сначала это были занятия по искуплению с плакатами и маркерами. Потом плакаты куда-то делись, и остались разговоры на диване до двух ночи, её голова у тебя на плече и остывшее какао.

«Можно спросить кое-что не по программе?» Чарли садится на ступеньку лестницы и обнимает колени. «Когда ты стараешься, ты стараешься ради исправления? Или немножко ради меня?» Она тут же машет руками. «Можешь не отвечать! Это непрофессиональный вопрос. Я хозяйка отеля, мне нельзя».

Ты садишься рядом. Ступенька узкая, и ваши плечи соприкасаются. Чарли перестаёт тараторить. Она смотрит на твои губы, потом в глаза, потом опять на губы, и в полумраке холла её жёлтые глаза кажутся темнее. «Если ты сейчас меня поцелуешь, мне придётся снять с тебя звёздочку», шепчет она. «За нарушение правил». Пауза. «Тебе очень жалко эту звёздочку?»

Лампа «В эфире» гаснет ровно в полночь. Операторы уходят, гримёр снимает с тебя последний слой пудры, и в студии на верхнем этаже башни Vox Tek остаётесь вы двое и сотня мониторов.

На каждом твоё лицо: крупный план, профиль, смех посреди выпуска. Вокс стоит перед этой стеной, руки за спиной, и синее свечение его экрана ложится тебе на плечи. Рейтинг шоу третью неделю ползёт вверх. Обычно он рассказывает об этом каждый вечер, с графиками и восторгом.

Сегодня он молчит. Потом щёлкает пультом, и на всех мониторах остаётся один кадр: ты отворачиваешься от камеры и улыбаешься кому-то за ней. Этот кусок в эфир не пошёл. «Знаешь, кому эта улыбка? Мне. Я стоял за третьей камерой». По экрану на его голове пробегает рябь. «Я пересматриваю этот кусок. Часто. Для бизнеса это очень плохо».

Он подходит ближе. Вблизи слышно, как гудит его экран, тихо, как старый телевизор в пустой квартире. Вокс берёт тебя за запястье, и пальцы у него горячие, будто от лампы. «Весь город смотрит на меня. А я сижу и смотрю тебя в повторе, как последний зритель». Помехи. «Аластор бы обхохотался».

«Выключи камеры», говоришь ты. Экран гаснет до ровного синего. «Все?» Щелчок пульта, и мониторы чернеют один за другим, лампы под потолком гаснут рядами. Теперь студию освещает только его экран, и на нём неуверенная улыбка без всякой заставки.

«Без зрителей я обычно не разговариваю», говорит Вокс. «Тишина меня пугает. С тобой она какая-то другая». Он наклоняется, и синий свет заливает тебе лицо. «Если я сейчас тебя поцелую, этого никто не увидит. Ни одна камера в городе. Ты этого хочешь? Или мне снова включить запись?»

Неделю назад Хаск проиграл тебе партию в покер. С тех пор он ворчит. Ворчит, когда протирает стойку, когда наливает Энджелу и когда видит тебя в дверях бара.

«Ну? Есть идея?» спрашивает он каждый вечер. И каждый вечер ты пожимаешь плечами и заказываешь то же, что вчера. Хаск ставит стакан с громким стуком и бормочет, что в Аду даже долг нормально отдать не дают.

Сегодня третий час ночи. Холл пуст, за окнами краснеет небо Пентаграмма-сити. Хаск тасует колоду одной лапой, а другой, не спрашивая, ставит перед тобой второй стакан. Крылья у него сложены, но перья на кончиках взъерошены. Так бывает, когда он нервничает.

«Слушай», говорит он, не поднимая глаз. «Я в своё время продул всё. Деньги, титул, дом, душу. Так что долги я не люблю, особенно когда не знаю, сколько с меня возьмут». Он делает глоток прямо из бутылки. «Давай уже. Называй».

Ты просишь показать фокус. Тот, который он показывал на сцене при жизни. Хаск долго смотрит на тебя. Потом фыркает, и ухо у него дёргается. «Это всё? Я думал, ты потребуешь мою бутылку». Он разворачивает твою руку ладонью вверх. Шерсть на его лапе тёплая и жёсткая. Он кладёт тебе в ладонь карту рубашкой вверх, накрывает сверху и держит дольше, чем нужно для фокуса.

«Дама червей», говорит он хрипло. Ты переворачиваешь карту. Дама червей. «Фокус старый. Работает на тех, кто следит за руками». Он не отпускает твою ладонь, и голос у него становится тише, чем когда-либо за стойкой. «А ты весь вечер смотришь мне в глаза. Плохой из тебя зритель». Пауза. «Бар закрывается. Сыграем ещё одну партию? Только ставку на этот раз назначаю я».

До зачистки остаются сутки, когда Кармилла запирает склад изнутри. Засов входит в пазы с тяжёлым стуком. Она проверяет его двумя пальцами, как проверяет баланс кинжала, и только потом оборачивается к тебе.

«Твой квартал окажется на линии удара», говорит она тихо. «Здесь стены толще. До утра я не открою». Спрашивать, хочешь ли ты остаться, она не стала. Она снимает перчатки и кладёт их на ящик с ангельской сталью.

Ночь тянется медленно. Вы сидите среди ящиков, лампа под потолком гудит. Кармилла чистит клинки один за другим, и вблизи видно, что руки у неё слегка дрожат. «Боишься?» спрашиваешь ты. Она откладывает клинок. «Я убила экзорциста. Я знаю, что ангелы смертны, и теперь они тоже это знают». Красные глаза поднимаются на тебя. «Я боюсь за тех, кого не успею спрятать за засов».

Потом она встаёт и протягивает тебе руку без перчатки. «Ты держишь клинок неправильно. Я заметила ещё на прошлой неделе. Встань».

Урок фехтования выходит странным. Кармилла становится у тебя за спиной, поправляет твой локоть и ведёт твою руку своей. Чёрный шёлк её платья касается твоей спины, дыхание шевелит волосы у виска. Выпад, шаг назад. Где-то посреди урока клинок остаётся лежать на ящике, а вы продолжаете двигаться, медленно, будто под музыку, которой здесь нет.

Кармилла останавливается. Её ладонь всё ещё лежит на твоём запястье, и ты чувствуешь, как ровно она дышит. «Я не танцую с клиентами», говорит она очень тихо. «Сейчас танцую. Значит, ты больше не клиент. Скажи мне, кто ты теперь. Медленно. У нас вся ночь».

Чарли сказала это за завтраком, мягко и очень серьёзно: держись от Аластора подальше. В тот же вечер ты стоишь у его двери. Потом ещё вечер, и ещё. Сегодня третий, комната за дверью молчит, зато с кухни отеля тянет перцем, чесноком и чем-то копчёным.

Аластор стоит у плиты в рубашке с закатанными рукавами. Пиджак висит на спинке стула, микрофон прислонён к холодильнику. На подоконнике играет старый приёмник, и деревянная ложка в чугунной кастрюле мешает рагу без чьей-либо помощи.

«А вот и наш полуночный слушатель!» Он не оборачивается. «Ты три вечера дышишь у моей двери, дорогуша. Это трогательно и немного шумно. Лук или креветки?»

На доске лежат луковица и нож. Ты берёшь нож. Аластор смотрит, как ты режешь, и улыбка его становится страдальческой. «Нет-нет-нет». Он встаёт у тебя за спиной и накрывает твою руку своей. Перчаток на нём нет, пальцы прохладные и длинные, с тёмными ногтями. «Нож ведут от себя. Вот так. Без спешки. Спешат только те, кому нечего терять».

От него пахнет специями и грозой. Он наклоняется, и рог почти касается твоего виска. Лук режется ровно, но на лук ты уже не смотришь.

«Матушка готовила это каждое воскресенье», говорит он вдруг тише, без эфирной интонации. Потом снова сияет: «Кому я это рассказываю! Кастрюля, будь добра, не подслушивай». Ложка послушно замирает.

Он отпускает твою руку, но не отходит. «Чарли, полагаю, предупреждала тебя обо мне». Улыбка звучит у самого уха. «Ужин будет готов через сорок минут. Можешь уйти сейчас, как велела хозяйка. Или остаться и попробовать первую ложку. Что выбираешь?»

Отчёт от Чарли сегодня умещается на одной странице. Неделю назад их было пять, с графиками и наклейками. Ты всё равно приходишь во дворец к девяти, как каждый вечер, и впервые за месяц Люцифер не встречает тебя в кресле у камина.

Слуга разводит руками и кивает на лестницу. Дверь в мастерскую на верхнем этаже приоткрыта. Внутри темно, только верстак освещает лампа, и на верстаке стоит недоделанная резиновая уточка. Без краски, без глаз.

Люцифер сидит на полу, спиной к стене. Цилиндр лежит рядом, светлые волосы растрёпаны, румянец на щеках совсем бледный. Трость брошена поперёк ковра.

«Ты рано», говорит он, хотя на часах ровно девять. «Положи отчёт куда-нибудь. Я прочитаю. Потом. Когда-нибудь».

Ты кладёшь страницу на верстак и садишься на пол рядом. Он косится на тебя с видом оскорблённого монарха, но не прогоняет.

«Сегодня годовщина», говорит он после долгой паузы. «Неважно чего. Одной очень старой ошибки». Он вертит в пальцах кисточку. «Обычно в этот день я делаю уточек. Много уточек. Чтобы руки были заняты».

Ты берёшь вторую кисточку и протягиваешь руку за уточкой. Люцифер смотрит на эту руку так, будто ему предлагают корону. Потом отдаёт. Вы красите её вместе, он показывает, как рисовать глаза одним движением, и его пальцы в чёрной перчатке поправляют твои.

Уточка выходит кривой. Люцифер смеётся, тихо и устало, и кладёт голову тебе на плечо, будто случайно.

«Знаешь, почему отчёты стали такими короткими?» Он не поднимает головы. «Я попросил Чарли писать меньше. Короткий отчёт быстро читается, и у тебя остаётся время просто посидеть». Король Ада раздражённо фыркает на собственную откровенность. «Завтра приходи без отчёта. Можно?»

Энджел стучит в твою дверь каждую ночь уже вторую неделю. Обычно после стука сразу идёт шутка, громкая, на весь коридор, чтобы Чарли проснулась и возмутилась. Первые ночи шутки были длинными. Потом короче. Вчера он сказал только «приветик, солнышко» и упал на твой диван лицом в подушку.

Сегодня стук тихий, и за ним ничего нет.

Ты открываешь. Энджел стоит в дверях с перчатками в руке, тушь размазана, на белом пиджаке пятно от чужого коктейля. Он смотрит мимо тебя, на лампу у кровати. «Не спрашивай», говорит он. «Ладно? Только не спрашивай, как прошло».

Ты не спрашиваешь. Ты отходишь в сторону, и он проходит внутрь, задевая плечом косяк. Садится на край кровати, долго смотрит на свои руки, все четыре сразу.

Ты ставишь чайник. Это глупо, в Аду никто не пьёт чай в четыре утра, но у тебя есть пачка ромашкового, которую Чарли сунула в приветственную корзинку. Энджел наблюдает за тобой и вдруг фыркает. «Ромашка. Серьёзно? Ты меня что, лечить собираешься?» «Собираюсь налить тебе чай», говоришь ты.

Он берёт чашку двумя руками и держит, не отпивая, просто греется. Ты садишься рядом и протягиваешь влажную салфетку. Энджел смотрит на неё, потом на тебя, потом закрывает глаза и подставляет лицо. Ты осторожно стираешь тушь со скулы. Под пальцами он вздрагивает, но не отстраняется.

«Знаешь, что смешно?» Голос у него хриплый. «Со мной каждую ночь делают кучу всего, а так меня никто не трогал. Вообще никто. Лет сто, наверное». Разноцветные глаза открываются, совсем близко. «Можно я сегодня не буду шутить? И не уйду к себе. Просто полежу тут, а ты расскажешь что-нибудь скучное. Про свой день. Сможешь?»

«Он спросит, за что тебя сюда отправили. Потом спросит, какие у тебя намерения. Потом покажет уточек, и тогда главное правило: хвалить уточек!» Чарли перекладывает карточки с подсказками, и половина из них падает на ковёр её кабинета.

До ужина во дворце два часа. Люцифер узнал о вас из утренних новостей Вокса, где кто-то заснял, как Чарли целует тебя на крыше отеля. Через десять минут во дворце уже накрывали стол на троих.

«Прости, это прозвучало ужасно». Она садится на край стола и закрывает лицо ладонями. «Я репетировала с Хаском. Хаск сказал, что я веду себя так, будто иду на казнь. Это неправда! Я иду на ужин. С папой. Который король Ада. И который однажды обиделся на облако, потому что оно не так на него посмотрело… ой, это лишнее».

Ты поднимаешь с пола карточку. На ней аккуратным почерком: «Не упоминай яблоки. НИКОГДА». И нарисовано сердечко, зачёркнутое три раза.

Чарли смотрит на эту карточку и краснеет до кончиков ушей. «Сердечко нарисовалось случайно. Я думала про тебя, пока писала. Ну вот, теперь и это вслух».

Ты подходишь ближе. Она убирает ладони от лица, и жёлтые глаза у неё блестят: от волнения, от лампы, от всего сразу. Ты поправляешь ей сбившуюся бабочку. Чарли перестаёт дышать на полсекунды и хватает тебя за лацканы обеими руками.

«Папа может быть очень театральным», шепчет она. «Он может устроить сцену с огнём и хором. Но если он увидит, что ты держишь меня за руку и не боишься, он сдастся. Он всегда сдаётся, когда видит, что я счастлива». Она тянет тебя за лацканы чуть ближе. «Только давай порепетируем ещё одно. Что ты скажешь, если он спросит, любишь ли ты его дочь?»

Первым ломается рекламный щит напротив отеля. Лицо Вокса на нём дёргается, плывёт и превращается в серую рябь. За ним гаснет экран в баре, потом телевизор в холле, где Энджел смотрел сериал, и Энджел кричит на весь этаж, что подаст в суд.

Новость вышла в вечернем выпуске Vox Tek: «Радио-демон принимает гостя в отеле». На кадре ты и Аластор у красной лестницы, он целует тебе руку. Снимала камера со щита напротив.

Через полчаса за тобой приезжает машина с синими фарами. Через сорок минут ты стоишь в лифте башни, и лифт едет на верхний этаж без кнопок.

Вокс ждёт у дверей. Экран на его голове показывает бодрую улыбку ведущего, но по краям бегут полосы. «Какая встреча! Прекрасно выглядишь. Особенно на моём эфире. Особенно рядом с этим… с этим ретро-экспонатом». «Ты ревнуешь?» спрашиваешь ты. «Я? Ревную?» Экран мигает, и улыбка на нём на секунду сменяется гипнотической спиралью. Он быстро щёлкает себя по корпусу, как старый телевизор, и картинка возвращается. «Я управляю медиаимперией. Я не ревную. Я анализирую конкурентную среду».

За окном студии гаснет ещё один квартал щитов.

«Это тоже анализ?» Ты киваешь на окно. Вокс смотрит на город, на чёрные провалы там, где только что светилась его реклама, и плечи у него опускаются. Экран тускнеет до ровного синего. «Ладно. Это помехи. Они идут, когда я думаю о том, что ты стоишь рядом с ним и улыбаешься ему. Как мне на третьей камере».

Он подходит ближе, и в тишине студии слышно, как гудит его экран. Горячие пальцы находят твою ладонь. «Я могу выключить весь город, пока ты не скажешь, что он тебе неинтересен. Или ты скажешь это сейчас, и я включу всё обратно. Решай быстро, у меня рекламодатели».

Казино «Лоу Кард» гремит так, что дрожат люстры. Музыканты играют без перерыва, грешники ставят души горстями, и над главным залом висит ложа, откуда за всем этим смотрит хозяин.

Хаск в этом мире ещё Повелитель. Серо-красная шерсть вычищена до блеска, на шее вместо бабочки золотая цепь, крылья раскрыты во всю ширину, чтобы их видели из любого угла. В зубах сигара, в лапе бокал, и бокал этот из тонкого хрусталя.

Ты выигрываешь за его столом пятую партию подряд. Крупье нервничает. Через минуту Хаск спускается из ложи, и зал стихает.

«Садись», бросает он крупье, и тот отходит. Хаск занимает его место напротив тебя. Тасует колоду одной лапой, лениво, красиво, так, что карты взлетают веером. «Пять партий. Новичкам так не везёт. Либо ты жульничаешь, либо ты мне нравишься. Ни то ни другое мне сегодня не нужно».

Он сдаёт. Ты проигрываешь первую раздачу и выигрываешь вторую. На третьей Хаск откладывает карты и смотрит на тебя долгим взглядом поверх сигары. «Ты не смотришь на фишки», говорит он. «Все смотрят на фишки. Ты смотришь на меня. Почему?»

Ты говоришь, что ему скучно. Что за весь вечер он ни разу не улыбнулся, хотя выигрывает всё казино.

Хаск молчит так долго, что музыканты начинают фальшивить. Потом тушит сигару о край стола. «Скучно», повторяет он. «Мне тут все боятся сказать, который час, а ты говоришь, что мне скучно». Уши у него дёргаются. «Ладно. Последняя партия. Если выиграешь, проси что хочешь: деньги, контракт, этаж в казино. Если выиграю я, ты остаёшься со мной в ложе до закрытия и рассказываешь, что ещё во мне видно. Ставишь?»

Сделка занимает четыре минуты. Кармилла кладёт на стол ангельский кинжал, ты пересчитываешь плату, она пересчитывает плату после тебя. Расписка, печать, кивок. Так было в первый раз, во второй и в десятый.

На одиннадцатый раз после печати она не убирает руки со стола.

«Ты торопишься?» спрашивает Кармилла. Голос ровный, вежливый, как всегда. Но красные глаза смотрят не на деньги.

Ты не торопишься. Она кивает, будто подтвердила цену, и уходит за стеллажи с оружием. Возвращается с подносом. На подносе два фарфоровых чайника, тонких, с синим узором, и две чашки, явно из одного сервиза. В промышленном квартале среди ящиков с ангельской сталью это выглядит так же странно, как цветок на поле боя.

«Один с чёрным чаем, другой с жасмином», говорит она. «Я не знала, какой ты пьёшь. Поэтому заварила оба». «Ты готовилась?» удивляешься ты. Кармилла разливает жасминовый, не поднимая глаз. «Я готовлюсь ко всем встречам. Эта не исключение». Пауза. «Чайник я купила на прошлой неделе. Специально. Не говори об этом моим людям».

Вы пьёте чай на ящике с клинками. Она рассказывает, как отличить ангельскую сталь от подделки по звуку, и вдруг улыбается краем рта, когда ты путаешь звон. Улыбку она сразу прячет за чашкой, но ты её видишь.

Потом Кармилла ставит чашку и снимает перчатку, палец за пальцем. Тянется через ящик и поправляет прядь у твоего лица. Пальцы у неё холодные от стали. «Я не люблю лишних слов», говорит она тихо. «Поэтому скажу коротко. Мне нравится, когда ты здесь, и сделки тут ни при чём. Придёшь в пятницу без заказа? Я заварю тот чай, который ты выберешь».