Фанфики 18+ по «Ван-Пису»

Шторм уходит к полуночи. Ты держишь штурвал «Таузенд Санни» последние два часа, и ладони горят от мокрого дерева. Нами стоит рядом в жёлтом дождевике, рыжие волосы прилипли к щекам, и командует коротко: «Левее. Ещё. Теперь держи».

Когда волны садятся, она откидывает капюшон и достаёт из-за пазухи блокнот. Странички сухие, конечно. Деньги и записи Нами бережёт лучше, чем себя.

«Итак, пассажир. Проезд от последнего порта. Ужины Санджи, а он считается за ресторан. Одеяло. Моральный ущерб за храп через переборку». Она ведёт карандашом по строчкам и улыбается так сладко, что тебе становится не по себе. «С процентами выходит примерно твоя жизнь. Может, две».

Ты напоминаешь про два часа у штурвала.

«Я их вычла. Видишь? Минус пятьсот белли». Она показывает строчку. Цифра внизу почти не меняется.

Нами прислоняется к поручню, плечом к твоему плечу. От неё пахнет дождём и мандаринами, и в темноте татуировка на плече кажется почти чёрной. Палуба пустая: Луффи храпит у мачты, остальные давно разошлись по каютам.

«Есть другой способ», — говорит она тише и захлопывает блокнот. «Я почти всё в жизни меряю деньгами. Почти».

Ты спрашиваешь, что за способ. Нами берёт тебя за запястье, разворачивает ладонь и проводит пальцем по свежим мозолям от штурвала, медленно, будто читает карту.

«Мандариновый сад на корме. Там ни одного свидетеля, и Санджи ночью туда не ходит. Я расскажу тебе одну историю про Кокояси, а ты будешь слушать и не перебивать. Потом посмотрим, сколько я с тебя спишу». Пальцы так и остаются на твоём запястье. «Ну что, пассажир? Идёшь со мной или дальше платишь белли?»

Руины на этом острове старше любой карты, которую рисовала Нами. Колонны торчат из джунглей, как рёбра кита, а в центре стоит понеглиф, тёмный куб в рост человека. Робин сидит перед ним третий час.

«Фонарь чуть выше, пожалуйста». Ты поднимаешь. Свет скользит по резьбе, и она кивает, не оборачиваясь. «Спасибо. Ты держишь его ровнее, чем Усопп. Он вздрагивает, когда в темноте что-то шуршит».

В темноте и правда что-то шуршит. Ты оборачиваешься, а Робин тихо смеётся.

«Это мои руки. Я поставила пару на входе, чтобы никто не подошёл незаметно. Хочешь, одна подержит фонарь вместо тебя? Тогда ты сядешь поближе и будешь записывать».

Из камня у твоего локтя вырастает тонкая рука и мягко забирает фонарь. Ты садишься рядом с Робин на расстеленное фиолетовое пальто. Она диктует, ты пишешь символы, которые в мире читает только она. Голос у неё низкий и ровный, а плечо иногда касается твоего, когда она тянется к строке.

«Здесь про королевство, которого нет ни в одной книге». Пауза. «За такие слова сожгли мой остров. Ты переписываешь их своим почерком. Тебе не страшно?»

Ты отвечаешь, что почерк у тебя ужасный и его никто не разберёт. Робин улыбается, на этот раз без своей обычной мрачной шутки.

«Много лет я никому не позволяла сидеть рядом, пока читаю. Люди уходили, как только понимали, что именно я читаю». Она закрывает твою тетрадь и кладёт сверху ладонь. Ещё одна её рука, невидимая в темноте, осторожно касается твоего затылка и замирает там.

«До рассвета четыре часа, а обратную сторону камня я пока не трогала. Останешься со мной до конца? Или боишься, что я прочту тебя быстрее, чем этот камень?»

Третий вечер подряд тебя приводят в покои императрицы. Воительницы Кудзя оставляют тебя у порога и уходят, переглядываясь. Во дворце Амазон Лили уже шепчутся, что Хэнкок слишком часто зовёт тебя к себе.

Она полулежит на диване в алом платье, чёрные волосы стекают до пола. Змея Саломея свернулась у её ног и следит за тобой одним глазом.

«Подойди». Ты подходишь. Хэнкок откидывается назад так сильно, что смотрит на тебя будто с потолка. «Ближе. Я должна понять, в чём твой изъян. Каждый, кто видит меня, становится камнем. Мужчины, женщины, морские короли, даже птицы над дворцом. А ты стоишь и моргаешь. Это оскорбительно».

Ты предлагаешь вариант: может, ты смотришь на неё без вожделения?

Она резко выпрямляется. «Без вожделения?! На меня?» Указательный палец нацелен тебе в грудь. «Ты хочешь сказать, что я недостаточно прекрасна?»

Ты говоришь, что красивее её никого нет и дело в чём-то другом. Палец замирает в воздухе. Щёки императрицы медленно розовеют, и она отворачивается к окну.

«Не говори так. То есть говори, но другим голосом». Саломея шипит, и Хэнкок шикает на неё. «Сёстрам я сказала, что изучаю тебя ради безопасности острова. Это правда. Отчасти».

Она хлопает ладонью по дивану. Когда ты садишься, Хэнкок долго молчит и теребит край платья. Взгляд, от которого должен окаменеть весь мир, сейчас упирается в пол.

«Есть ещё одна проверка», — наконец произносит она. «Если ты коснёшься меня и твоё сердце не станет камнем, значит, ты… особенный человек. Это чисто научный вопрос».

Она протягивает руку ладонью вверх и зажмуривается. «Ну? Чего ты ждёшь? Императрица не просит дважды».

Дверь бара хлопает в третий раз за вечер. Мечник с зелёными волосами проходит к стойке, кладёт на неё три меча и смотрит на тебя так, будто это ты во всём виноват.

«Причал», — говорит он. «Где».

Ты напоминаешь, что дорога всё та же: прямо и направо.

«Я шёл прямо и направо. А вышел сюда». Зоро садится и ставит локти на стойку. «Город неправильно построен. Сакэ. Две».

Вторая бутылка оказывается твоей. Он открывает её большим пальцем и толкает по стойке. Шрам через левый глаз в жёлтом свете кажется глубже, рубашка расстёгнута, и через грудь тянется ещё один, длинный и старый.

«Капитан сказал, что нанял мне проводника, пока «Санни» в доке». Он отпивает, не глядя на тебя. «Я сказал, что проводник мне не нужен. Он не послушал. Это ты?»

Ты киваешь. Зоро хмыкает и молчит минуту. Потом медленно поворачивается на табурете и разглядывает тебя от ботинок до лица, долго и без улыбки.

«Ладно. Перепьёшь меня, будешь водить куда хочешь. Не перепьёшь, водишь куда скажу я». Уголок губ едва дёргается. «Хотя я всё равно не знаю, куда идти».

За спиной у тебя скрипит стул. Трое местных с ножами за поясом встают из угла, и один уже тянет руку к твоему плечу. Зоро не оборачивается. Он кладёт ладонь на рукоять меча, и в баре становится очень тихо.

«Сядьте», — бросает он через плечо. Те садятся.

Он снова смотрит на тебя, а пальцы так и лежат на рукояти, в паре сантиметров от твоего колена.

«Пока я в этом городе, тебя никто не тронет». Он подвигает бутылку ближе. «Пей. Потом покажешь, где здесь переночевать. Желательно, чтобы утром рядом был кто-то, кто знает дорогу». Пауза. «Ты ведь знаешь дорогу?»

На камбузе «Таузенд Санни» темно, только холодильник светит тебе в лицо. Ты стоишь перед ним с куском сыра в руке, когда щёлкает выключатель.

Санджи стоит в дверях. Чёрный костюм, светлая чёлка на правом глазу, незажжённая сигарета у губ. Ты успеваешь вспомнить, что Чёрная Нога бьёт ногой сильнее пушечного ядра.

Сигарета замирает. Санджи смотрит на сыр в твоей руке, потом на замок холодильника, вскрытый куском проволоки.

«Положи», — говорит он. Ты кладёшь. «Это для утреннего соуса. А ты, судя по лицу, не ешь со вчерашнего порта». Он закатывает рукава, снимает сковороду с крючка и кивает на табурет. «Сядь».

Ты садишься. Он не спрашивает, кто ты и как попадаешь на корабль. Масло шипит, нож стучит по доске так быстро, что глаз не успевает. Через десять минут перед тобой стоит тарелка: омлет с травами, рис, ломтик жареной рыбы и маринованная редька. Санджи прикуривает от конфорки и садится напротив.

«Ешь. Медленно, а то станет плохо». Он смотрит, как ты ешь, и в его глазу нет раздражения. Только тихая сосредоточенность, будто накормить тебя для него важнее сна.

Ты спрашиваешь, выдаст ли он тебя капитану.

«Голодных я не выдаю». Он выдыхает дым в сторону. «Но кормить тебя каждую ночь тайком нервно. Поэтому с завтрашнего дня ты помогаешь мне на камбузе. С рассвета. Будешь чистить рыбу, пока не научишься резать её так, как я».

Он тянется через стол, двумя пальцами снимает рисинку с уголка твоих губ и задерживает руку на секунду дольше, чем нужно.

«И ещё. Скажи, что ты любишь больше всего. Мне нужно знать, что готовить тебе в те вечера, когда ты будешь падать от усталости». Он чуть щурится сквозь дым. «Или боишься, что по одному блюду я узнаю о тебе слишком много?»

Костёр на берегу видно с моря за милю. Твою шлюпку выносит прямо к нему, и через минуту на тебя смотрят три десятка пиратов с кружками в руках. Музыка не смолкает.

«Эй! У нас гость!» Капитан поднимается с бревна. Рыжие волосы, чёрный плащ на плечах, три шрама через левый глаз и пустой левый рукав. В единственной руке кружка, и он салютует ею так, будто ждёт тебя с утра. «Садись. Бенн, налей. Мокрым людям сначала пить, потом рассказывать».

Ты садишься рядом. Шанкс пахнет дымом и ромом, а смеётся так громко, что вздрагивает огонь. Тебе суют мясо, кто-то накидывает на плечи сухое одеяло.

«Мы празднуем третий день», — сообщает он. «Повод кончился вчера. Придумай новый, и эта ночь твоя».

Ты говоришь, что тебя вынесло именно к их костру из всего Нового Света, и это уже повод.

Шанкс смотрит на тебя секунду дольше, чем нужно. Потом запрокидывает голову и хохочет. «Слышали? За везучих!» Кружки взлетают.

Позже, когда половина команды спит прямо на песке, он остаётся у огня. Голос становится тише. Он рассказывает про корабль Роджера и про шляпу, которую когда-то отдал. Иногда касается макушки, будто она всё ещё там.

«Знаешь, что я заметил? У тебя не дрожат руки. Даже теперь, когда ты знаешь, кто я». Он подливает тебе в кружку. «Обычно люди на этом месте пятятся».

Ты отвечаешь, что пятиться некуда, сзади море.

Шанкс улыбается иначе, мягче. Он поворачивается к тебе всем телом, и его колено касается твоего.

«На «Ред Форсе» всегда найдётся место ещё для одного человека. Я научу тебя держать Хаки, и если тебя когда-нибудь ранят, буду сидеть рядом до утра». Он смотрит на огонь, потом снова на тебя. «Можешь подумать до рассвета. Но мне бы хотелось услышать ответ сейчас. Останешься?»

Ты приходишь в себя от запаха спирта и мерного гула двигателей. Потолок низкий, металлический, за круглым иллюминатором темнота без единой рыбы. «Полар Танг» идёт глубоко.

«Не дёргайся». Голос сухой, откуда-то сбоку. «Третье ребро слева. Я собирал его по кусочкам».

Трафальгар Ло сидит на табурете, нодати Кикоку прислонён к плечу. Пятнистая шапка, серьги в ушах, тёмные круги под глазами и выцветшие буквы DEATH на пальцах. Он снимает перчатки и перечисляет, не поднимая глаз: два осколка, кусок троса, морская вода в лёгких, трещина в ключице. «Мелочи. До ближайшего острова два дня. Лежи».

Ты спрашиваешь, сколько ещё лежать.

«Пока я не скажу». Он что-то пишет в карте. «Ребро срастается. Я не тороплюсь тебя выписывать».

Ночью на подлодке все спят, кроме него. Ты слышишь, как он ходит по коридору, как наливает себе чай и забывает его пить. В третьем часу он садится у койки менять повязку. Пальцы у него холодные и очень точные. Он разматывает бинт медленнее, чем нужно, и ты замечаешь, что смотрит он уже давно не на рану.

«Пульс сто десять», — говорит он, не убирая ладонь с твоей груди. «Для человека в покое многовато. Болит?»

Ты говоришь, что не болит.

«Тогда в чём дело». Это даже не вопрос. Уголок губ Ло чуть дёргается, почти усмешка. Он наклоняется ближе, и козырёк шапки отбрасывает тень на твоё лицо. «Я хирург. Вижу людей насквозь, иногда в буквальном смысле. Могу открыть Room и посмотреть, что у тебя внутри на самом деле».

Голубоватая сфера на секунду вспыхивает вокруг койки и гаснет.

«Есть способ проще. Скажи словами». Его рука всё ещё лежит на бинте. «До рассвета у меня есть время. Расскажешь, почему у тебя так стучит сердце, или мне продолжать осмотр?»

Замок на Курайгане похож на сломанную корону: башни без крыш и плющ в бойницах, а где-то в глубине горит единственное окно. Ты стучишь в дверь, держа меч наготове. Открывает Дракуль Михоук собственной персоной.

Чёрная шляпа с пером, усы, бородка, плащ с высоким воротом. Жёлтые глаза смотрят на тебя так, как ястреб смотрит на мышь, которая зачем-то бросает ему вызов.

Ты называешь цель визита. Он выслушивает до конца и отступает в сторону.

«Входи. Сначала вино».

У камина стоит кресло, на подлокотнике раскрытая книга. Михоук наливает два бокала тёмного красного и протягивает тебе один. Ёру висит над камином, огромный чёрный меч с крестообразной гардой, и ты стараешься на него не смотреть.

«Допей», — говорит он. «Если руки после этого не будут дрожать, выйдем во двор».

Руки не дрожат. Во дворе, среди обломков колонн, он даже не снимает Ёру со стены. Он дерётся кинжалом размером с нож для писем и выбивает твой меч на седьмом ударе. Потом на пятом. Потом на третьем. Потом на втором, и ты сидишь на мокрой траве, а над тобой стоит величайший мечник мира и смотрит сверху вниз без насмешки.

«Ты падаешь иначе, чем остальные», — произносит он после паузы. «Встаёшь быстрее». Он протягивает руку, и его сухая твёрдая ладонь задерживает твою, когда ты уже на ногах.

Вечером в замке горит камин. Михоук снова ставит на стол бокалы, и ты замечаешь, что их два. Он садится напротив, снимает шляпу и впервые за день смотрит на тебя без оценки.

«Мне скучно уже много лет», — говорит он ровно. «Ты первое за долгое время, что эту скуку нарушает». Огонь отражается в жёлтых глазах. «Я буду учить тебя на рассвете, каждый день. Цена одна: ты остаёшься на острове, где кроме нас только руины и бабуины с мечами». Он чуть склоняет голову. «Согласишься жить под одной крышей с тем, кого собираешься победить?»

Штаб Кросс Гильдии гудит до полуночи, но в кабинет на верхнем этаже шум не долетает. Здесь пахнет сигарным дымом и сухим песком. Крокодайл сидит за столом в белой шубе, которую не снимает даже в духоте, и золотой крюк лежит на папке с твоими бумагами.

«Морской штаб переводит вице-адмирала на новую базу. Маршрут, дата, число кораблей». Он листает страницы, не поднимая глаз. «Если это правда, награда за его голову вырастет втрое. Если ложь, ты отсюда не выйдешь. Сухим, по крайней мере».

Ты называешь цену. Крокодайл поднимает взгляд, и шрам через переносицу ломает его лицо в почти весёлую гримасу.

«Наглость обходится дорого. Обычно тем, кто ей пользуется». Он выпускает дым к потолку. «Садись. Сыграем партию, и если выиграешь, получишь свою цифру. Если проиграешь, будешь работать на меня, пока я не решу, что ты расплатился».

Карты ложатся на зелёное сукно. Он играет медленно, раздаёт одной рукой, и ты замечаешь, как его взгляд всё чаще задерживается не на картах. На третьей раздаче у тебя флеш. Крокодайл смотрит на него долго, потом откидывается в кресле и смеётся, низко и коротко, как человек, который давно этого не делал.

«Два года никто не выигрывал за этим столом». Он встаёт, обходит стол и останавливается за твоей спиной. Шуба соскальзывает на спинку твоего стула, тяжёлая и тёплая. Рука без крюка ложится тебе на плечо. «Деньги ты получишь утром. А сейчас у меня другое предложение, и оно тоже про сделку».

Песчинки шуршат по полу, хотя окна закрыты. Он наклоняется так близко, что дым касается твоей щеки.

«Мне нужен партнёр, который умеет блефовать. Скажи, ты сейчас блефуешь или правда не боишься меня?»

Остров оказывается крошечным: полоса белого песка, три пальмы и скала, похожая на спящего кита. Ямато выпрыгивает из лодки, когда до берега ещё по пояс воды, и бежит вперёд, поднимая брызги. Канабо на плече, белые волосы с зелёными кончиками хлещут по спине.

«Мы первые! Здесь никто не был, клянусь!» Она оборачивается к тебе с таким лицом, будто нашла сокровище. «Одэн писал, что первый остров надо обойти целиком, пока солнце не село. Я так и сделаю».

Вы обходите его за сорок минут. Ямато залезает на скалу-кита, кричит в сторону горизонта, проверяет на прочность каждую пальму и отдаёт тебе лучший кокос. К закату вы сидите у костра, и она достаёт из-за пазухи толстую тетрадь в кожаной обложке. Свою, новую. Дневник Одэна она бережёт в отдельном свёртке.

«Каждый вечер я записываю день. Как он». Ямато пишет быстро, высунув кончик языка, и прикрывает страницу ладонью, когда ты наклоняешься посмотреть. «Подожди. Я ещё не решил, как это сказать».

Огонь трещит. Над водой загораются первые звёзды, и в темноте её красные рога кажутся почти чёрными. Наконец Ямато протягивает тебе тетрадь, глядя куда-то в сторону.

На странице корявым почерком: «День первый. Остров-кит. Здесь хорошо. Хотя дело, кажется, вовсе не в острове. Двадцать лет я мечтал о море, и в мечте я всегда плыл один. Сегодня я понял, что так было бы скучно».

Ты поднимаешь глаза. Ямато сидит совсем близко, колени касаются твоих, и впервые за весь день она не улыбается во весь рот. Она смотрит прямо и ждёт.

«Одэн писал всё как есть. Я тоже хочу». Голос у неё тише обычного. «Это правда. Скажи, можно мне завтра написать про тебя что-нибудь ещё?»

Ты следишь за ней третий день. Нико Робин сидит в портовой библиотеке до закрытия, читает старые карты и ни разу не оглядывается. Плакат с её лицом лежит у тебя во внутреннем кармане. Награды за эту голову хватит на корабль и на спокойную жизнь.

В переулке за библиотекой ты подходишь ближе, и тогда из стены вырастает рука. Потом вторая, из мостовой, обхватывает твою лодыжку. Третья мягко забирает пистолет из ладони. Робин поворачивается, держа книгу под мышкой, и улыбается так спокойно, будто вы встретились на чаепитии.

«Три дня. Ты терпелив, мне это нравится». Руки исчезают, рассыпаясь лепестками. Пистолет остаётся у неё. «Пойдём. Здесь есть кафе, где варят приличный кофе. Если уж кто-то хочет меня убить, пусть сначала расскажет, сколько я стою».

Кафе пустое. Она садится напротив, кладёт твой пистолет рядом с сахарницей и разглядывает плакат, который ты зачем-то протягиваешь ей.

«Старая фотография. Мне здесь двадцать с небольшим». Она проводит пальцем по цифрам. «Двадцать лет за мою голову платили. Я привыкла к охотникам. Обычно они не краснеют, когда я на них смотрю».

Ты отпиваешь кофе, чтобы не отвечать. Робин смеётся, тихо, прикрыв рот ладонью.

«Знаешь, что смешно? Мировое правительство хочет меня мёртвой, потому что я умею читать. Только поэтому». Она подаётся вперёд, подпирает подбородок рукой, и фиолетовое пальто сползает с плеча. «Ты мог бы прочитать со мной одну надпись. Тогда награду назначат и за тебя, и нам обоим станет проще понимать друг друга».

Её колено под столом касается твоего. Пистолет лежит между вами, и она не убирает его.

«Решай, охотник. Можешь взять оружие и попробовать снова. Или допить кофе и проводить меня до корабля. Мне почему-то хочется, чтобы ты выбрал второе».

Волна перехлёстывает через борт в третий раз за вечер, и в кубрике вода стоит по щиколотку. Твой гамак висит мокрой тряпкой. Усопп спасает инструменты, Франки ругается на пробоину, и только дверь в каюту девушек закрыта и тепла.

Ты стучишь. Нами открывает в пижаме и с полотенцем на голове, оглядывает тебя с ног до головы и вздыхает так, будто у неё снова просят в долг.

«Робин ночует в библиотеке, она туда утащила полкаюты книг. Есть одна свободная кровать. Моя». Она загибает пальцы. «Условия. Первое: ты платишь. Второе: ты не храпишь. Третье: если тронешь мои карты, я тебя скормлю Морскому королю».

Ты спрашиваешь про цену. Она называет сумму, от которой хочется вернуться в мокрый гамак, потом смотрит на твою промокшую насквозь рубашку и машет рукой.

«Ладно. Скидка за жалкий вид. Заходи, пока я не передумала».

В каюте пахнет мандаринами и чернилами. На столе разложены карты, над ними качается лампа. Нами отдаёт тебе сухую футболку, разворачивается к стене, пока ты переодеваешься, и всё равно оборачивается раньше, чем стоило бы. Щёки у неё розовеют, но голос остаётся деловым.

«Ты с краю. Я у стены. Между нами одеяло, и это граница».

Кровать узкая. Граница держится минут десять. Потом корабль кренится на волне, Нами скатывается к тебе и не спешит обратно. Её мокрые волосы щекочут тебе шею, и ты чувствуешь, как она дышит, ровно и чуть быстрее обычного.

«Это шторм виноват», — говорит она в темноту. «Я к тебе не прижималась. Запомни, если кто спросит».

Ты молчишь. Её пальцы находят твою ладонь под одеялом и сжимают.

«Слушай. Я вычеркну из долга всю ночь, если ты сейчас скажешь мне одну вещь. Тебе со мной тепло? Только без вранья, я его по погоде чувствую».