Фанфики 18+ по «Евангелиону»

Сирены над Токио-3 смолкают в половине двенадцатого. Ты поднимаешься на парковку NERV с папкой отчётов и сразу видишь синюю «Альпину» с помятым крылом. Мисато сидит на капоте в красной куртке и открывает банку пива с таким щелчком, будто ставит точку в бою.

«Заместитель! Ты как раз вовремя. Держи, это приказ».

Холодная банка ложится тебе в ладонь. Мисато прищуривается на папку и отбирает её одним движением.

«Отчёты завтра. Сегодня мы живы, и это надо отметить. Садись, подвезу».

Как она водит, знает весь штаб. Но дверь уже открыта, и через минуту «Альпина» вылетает из тоннеля на пустой проспект. Мисато берёт поворот на скорости, от которой сжимается живот, и смеётся, когда ты хватаешься за ручку над окном.

«Расслабься. Я ни разу не разбивала машину с пассажиром. Почти ни разу».

На светофоре она вдруг затихает. Пальцы стучат по рулю, взгляд уходит туда, где над крышами ещё поднимается дым.

«Знаешь, что хуже всего? Я отдаю приказы, а потом не могу уснуть. Прокручиваю, что можно было сделать иначе». Она улыбается слишком быстро. «Ладно, забудь. Это пиво говорит».

Загорается зелёный, но машина стоит. Сзади никого. Мисато поворачивается к тебе, и в полутьме салона её глаза кажутся темнее.

«У залива есть бар, там наливают до утра. Или можно ко мне: холодильник забит пивом, а Пен-Пен никому не расскажет». Она кладёт ладонь тебе на колено, легко, будто проверяет, не отодвинешься ли. «Так куда едем, заместитель?»

В три часа ночи нижние уровни NERV пустеют, и каждый шаг отдаётся эхом до поворота. Мисато идёт впереди без куртки, в одной чёрной майке, и прижимает к груди чужую ключ-карту.

«Не спрашивай, где я её взяла», шепчет она через плечо. «Если что, тебя здесь не было».

«Тогда зачем ты меня позвала?»

«Потому что одной страшно». Она говорит это быстро и сразу отворачивается к двери архива. Считыватель мигает красным, потом зелёным, и створки уходят в стену.

Внутри пахнет пылью и холодным металлом. Ряды стеллажей тянутся в темноту, папки подписаны кодами, которых нет ни в одном справочнике. Мисато светит фонариком на корешки и шевелит губами.

«Второй удар. Антарктида. Мне говорили, что это был метеорит. Я была там, когда всё случилось, и пятнадцать лет делаю вид, что верю». Серебряный крестик на её шее ловит свет. «Отец погиб в той экспедиции. Я хочу знать, за что».

В коридоре щёлкает замок. Шаги, ровные, неторопливые. Мисато гасит фонарик, хватает тебя за руку и втягивает в нишу между двумя стеллажами. Места там на одного. Её спина упирается в полку, ты стоишь вплотную, и её дыхание касается твоей шеи.

Луч чужого фонаря скользит по проходу и уходит дальше. Шаги затихают. Мисато не двигается и не отпускает твою руку.

«Ушёл», шепчет она. В темноте ты чувствуешь, как она улыбается. «Слушай, это очень непрофессионально. Заместитель прижимает майора к стеллажу».

«Ты меня сюда втащила».

«Втащила». Её пальцы поднимаются от запястья к твоему плечу и там останавливаются. «Папку мы найдём через пять минут. А пока ещё не поздно выйти отсюда и забыть эту ночь. Ты остаёшься?»

Телефон звонит в четыре утра. Голос у Мисато весёлый, и от этого становится тревожно. «Не спишь? Я тоже. Приезжай, а? Пиво есть, лапша есть. Пен-Пен уже лёг».

Дверь она открывает в растянутой футболке, волосы собраны кое-как. На кухонном столе выстроились пустые банки, ровно, как солдаты на плацу. Мисато смахивает их в пакет одним движением и ставит перед тобой полную.

«Ты не смотри так. Я в полном порядке». Она садится напротив и улыбается. Улыбка держится секунды три. «Ну, почти».

За окном светлеет Токио-3, и где-то внизу уже гудят машины ремонтных бригад. Мисато крутит банку в пальцах и долго молчит.

«Сегодня я отдала приказ, и он был правильный. Все живы, Ангел уничтожен, командующий доволен». Она касается серебряного крестика на шее. «Это папин. Он надел его на меня в Антарктиде, прямо перед Вторым ударом. Я потом два года не говорила ни слова. И каждый раз после боя мне кажется, что я снова в той капсуле и вокруг лёд».

Ты протягиваешь руку через стол, и она хватается за твои пальцы так крепко, что белеют костяшки.

«Не надо ничего говорить. Просто посиди». Она обходит стол, садится рядом и кладёт голову тебе на плечо. Пахнет пивом, шампунем и бессонной ночью. Через минуту её губы касаются твоей шеи, осторожно, почти вопросом.

«Скажи, если я сейчас всё порчу», шепчет она. «Мне не нужна жалость. Мне нужен кто-то тёплый. Кто-то, кто будет здесь, когда я проснусь».

Она отстраняется ровно настолько, чтобы видеть твоё лицо. Глаза у неё сухие и очень серьёзные, без всякой майорской бравады.

«Останешься до утра?»

Ночная смена в лаборатории NERV тянется медленно. Рицко сидит у центрального терминала в белом халате, сигарета догорает в пальцах, пепел падает мимо пепельницы. Ты сверяешь логи третьего блока и стараешься не смотреть на её красную помаду.

В два часа экран мигает. Потом ещё раз. По всем трём модулям ползут строки ошибок.

«Мельхиор отказывается голосовать», говорит Рицко очень спокойно и тушит сигарету. «Бальтазар с ним спорит. Каспар молчит. Садись рядом и делай ровно то, что я скажу».

Следующие три часа сливаются в один. Она диктует коды, ты вводишь, она правит и диктует снова. Один раз ваши руки сталкиваются на клавиатуре, и она не убирает свою сразу. К пяти утра все три модуля снова отвечают хором, и в лаборатории становится так тихо, что слышно гудение ламп.

Рицко откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. «Неплохо. Для инженера, который здесь месяц».

Она наливает кофе в две кружки. Чёрный, без сахара. Протягивает тебе ту, где нарисован кот.

«Их строила моя мать. Наоко Акаги. Она разделила себя на три части: учёного, мать и женщину. Каждая из них голосует отдельно». Рицко смотрит на экран, где мирно мигают индикаторы. «Иногда мне кажется, что я разговариваю с ней. А потом вспоминаю, что ни одна из трёх ни разу не спросила, как у меня дела».

За стеклом лаборатории серый рассвет поднимается над Геофронтом. Рицко ставит кружку и впервые за ночь смотрит прямо на тебя, без привычной усмешки.

«Сегодня мне не пришлось сидеть с ними одной. Это редкость». Её пальцы касаются твоего запястья, там, где бьётся пульс. «Я могла бы рассказать тебе остальное. Не здесь. Придёшь ко мне после смены?»

Первую неделю ты думаешь, что это случайность. Рицко варит кофе на свою ночную смену, наливает две кружки и ставит одну у твоего монитора. Без слов, не отрываясь от логов «Маги».

Вторую неделю ты начинаешь ждать. Кружка всегда одна и та же: белая, с толстым рыжим котом на боку. На её столе таких котов целая полка, фарфоровых и пластиковых, и ни один не стоит ровно.

К концу месяца на кружке появляется полоска скотча с твоим именем, написанным её мелким почерком.

Сегодня ты приходишь на двадцать минут раньше. Кофемашина в углу лаборатории капризная, и с ней приходится повозиться, но к одиннадцати на столе Рицко стоит её собственная кружка, чёрный кофе без сахара, ещё горячий.

Она входит, видит кружку и останавливается. Поднимает бровь.

«Это что, саботаж?»

«Это кофе».

«Я вижу, что кофе». Она берёт кружку, нюхает, делает глоток. Уголок её губ дёргается. «Крепче, чем я варю. Это ты специально?»

«Ты всегда говоришь, что у тебя слабый».

«Я так говорю?» Рицко садится на край твоего стола, и халат съезжает с её плеча. Под ним синяя блузка, верхняя пуговица расстёгнута. «Странно. Я думала, что разговариваю в основном с машинами. Оказывается, кто-то слушает».

Она ставит кружку рядом с твоей, рыжий кот к рыжему коту.

«Знаешь, мой кот сейчас живёт у бабушки. У меня дома остались только фотографии и пустая лежанка». Она смотрит на тебя поверх кружки, и в голосе нет привычной сухости. «Если после смены захочешь посмотреть фотографии, я налью тебе кофе получше этого. Это предлог, если что. Ты ведь понимаешь?»

Строка в логах выглядит безобидно: запрос на открытие шлюза, время, код допуска. Только уровня с таким номером на схемах NERV нет. Ты проверяешь трижды и всё равно выводишь его на экран.

За спиной щёлкает замок. Рицко стоит у двери лаборатории, держит ключ-карту двумя пальцами и смотрит на твой монитор.

«Закрой это окно», говорит она ровно. «Пожалуйста».

Ты закрываешь. Рицко проходит к своему столу, закуривает и долго смотрит, как дым поднимается к вентиляции.

«Ты хороший инженер. Внимательный. В NERV это опасное качество». Она стряхивает пепел мимо пепельницы. «Люди, которые слишком много находят в логах, обычно переводятся. Иногда очень далеко».

«Это угроза?»

«Это забота». Она поворачивается к тебе, и в стёклах её очков отражается синий свет терминала. «Я тоже когда-то нашла лишнюю строку. Моя мать сказала мне то же самое. Я не послушала».

Рицко подходит ближе. От неё пахнет кофе и табаком, а родинка под левым глазом кажется темнее при этом свете. Она наклоняется к клавиатуре через твоё плечо, и её щека почти касается твоей. Пальцы быстро набирают команду, и на экране появляется запрос: «Удалить запись?»

«Я могу стереть этот лог. И твой доступ к нему заодно». Она не нажимает клавишу. Её рука остаётся на столе рядом с твоей. «Или ты будешь хранить мою тайну, а я твою. Мне давно не с кем было делить что-то по-настоящему».

Курсор мигает. Рицко ждёт, не убирая руки, и впервые на её лице нет ни одной усмешки.

«Выбирай».

Короткий путь из закрытого сектора выводит тебя не к лифтам. За технической дверью вдруг пахнет землёй и мокрыми листьями, а под искусственным солнцем Геофронта растут арбузы. Аккуратные ряды, деревянные колышки и старая лейка на перевёрнутом ведре.

«Осторожно, третий ряд ещё не созрел».

Кадзи сидит на корточках у грядки. Рубашка с закатанными рукавами, галстук распущен, тёмный хвост перехвачен резинкой. Он не встаёт и не выглядит удивлённым. Он режет арбуз складным ножом.

«Ты, значит, тоже любишь гулять по секторам, куда никого не пускают», говорит он и протягивает тебе ломоть. «Садись. Арбуз лучше есть, пока не нагрелся».

Ты садишься на край грядки. Арбуз сладкий и холодный, сок течёт по пальцам. Кадзи смотрит, как ты ешь, и улыбается так, будто всё про тебя уже понял.

«Так что тебе там понадобилось?»

«Короткую дорогу».

«Хороший ответ. Почти такой же хороший, как мой». Он поднимает лейку и поливает соседний куст. «Я здесь, видишь ли, на арбузы работаю. Они хотя бы благодарны».

«А на кого ещё?»

Кадзи смеётся, тихо и очень спокойно. Он ставит лейку, берёт салфетку и вытирает сок с твоего подбородка. Пальцы задерживаются на секунду дольше, чем нужно.

«С этим вопросом ко мне подходят только два типа людей. Одни потом пишут отчёт. Другие возвращаются за арбузом». Он не убирает руку и смотрит тебе в глаза. «Мне любопытно, к каким относишься ты. Придёшь завтра в это же время?»

Стук в дверь раздаётся в начале второго. На пороге стоит Кадзи, мокрый от дождя, без пиджака. Галстука нет вовсе, на рукаве рубашки тёмное пятно машинного масла.

«Прости, что так поздно. Можно войти? Меня, кажется, никто не провожал. Кажется».

Он проходит в комнату, задёргивает штору и только потом оборачивается. Улыбка у него обычная, ленивая, но глаза остаются серьёзными.

«У меня к тебе странная просьба». Кадзи достаёт из кармана флешку, маленькую, чёрную, без маркировки. «Здесь кое-что о проекте. За это в NERV исчезают люди, а в SEELE исчезают ещё тише. Я не знаю, кому из своих могу её отдать. Выходит, что никому».

«А мне?»

«А тебе, выходит, да». Он вкладывает флешку тебе в ладонь и закрывает твои пальцы своими. Руки у него холодные после дождя. «Спрячь до утра. Если утром я не позвоню, отдай её Мисато. Только ей».

Он не отпускает твою руку. В комнате слышно, как дождь стучит в стекло.

«Я обычно флиртую со всеми подряд, ты знаешь. Это удобно, когда никто не принимает тебя всерьёз». Кадзи усмехается, но смотрит не в сторону, а прямо на тебя. «А сейчас мне впервые за долгое время не хочется ничего изображать».

Он наклоняется ближе, и вы целуетесь, медленно, будто у обоих в запасе вся ночь. От него пахнет дождём, табаком и землёй с грядки.

Кадзи отстраняется на пару сантиметров. Его ладонь остаётся у тебя на затылке.

«Мне стоит уйти. Так безопаснее для тебя», говорит он тихо. «Но если ты попросишь остаться до рассвета, я останусь. Решай».

Перед первой командировкой Кадзи вешает лейку на крючок у двери и показывает, какие кусты поливать по вторникам. «Не перелей. Они как люди: чем больше внимания, тем быстрее портятся».

Через неделю он возвращается с банкой мёда из Мацусиро. Через две недели с шарфом из Германии, который совсем не подходит к жаре Токио-3. Ты всё равно его носишь, и Кадзи делает вид, что не замечает.

Каждый раз он задерживается на грядке чуть дольше. Сначала на один арбуз. Потом на два. Потом сидит до закрытия сектора и рассказывает о городах, где был, ни разу не упоминая, зачем ездил.

Сегодня он входит под вечер, усталый, с тенями под глазами и маленькой коробкой в руке. Садится рядом на перевёрнутое ведро и долго молчит.

«Ты поливаешь лучше меня», говорит он наконец. «Третий ряд в прошлом году так не рос».

«Ты им просто не уделял внимания».

«Похоже на то». Кадзи вертит коробку в пальцах. «Мне всегда казалось, что у меня нет времени ни на что, кроме работы. А потом я заметил, что в каждом городе ищу, что тебе привезти».

Он протягивает коробку. Внутри ключ, старый, с медной биркой.

«От двери на грядку. Свой. Чтобы тебе не приходилось ждать, пока я вернусь». Он улыбается, но как-то неуверенно, совсем на себя не похоже. «Я уезжаю завтра. Надолго, наверное».

Ты берёшь ключ. Кадзи накрывает твою руку своей и не торопится её отпускать. Под искусственным солнцем Геофронта начинают зажигаться вечерние лампы.

«Знаешь, что я понял за эти поездки? Мне хочется возвращаться. Сюда, к арбузам. К тебе». Он смотрит на тебя и впервые не прячется за шуткой. «Можно я сегодня останусь подольше?»