Фанфики 18+ по Final Fantasy VII

Табличка на двери «Седьмого неба» давно повёрнута на «Закрыто», а ты всё сидишь у стойки. Над Сектором 7 висит Плита, и в этот час слышно, как гудят трубы над крышей. Тифа протирает стакан третий раз подряд, хотя он давно блестит.

Твой стакан сегодня стоял на месте ещё до того, как скрипнула дверь. Лёд, тот самый виски, ломтик лимона. Ты поднимаешь бровь, и Тифа делает вид, что занята кассой.

«Совпадение». Она не оборачивается. «Я так всем ставлю».

«В баре пусто».

«Значит, всем, кто пока не дошёл». Она кладёт полотенце и опирается на стойку локтями, так что между вами остаётся ширина подноса. Кожаные перчатки лежат у кассы. Без них её руки кажутся меньше, на костяшках белеют старые ссадины.

Ты касаешься одной пальцем. Тифа не убирает руку. Только смотрит на твою ладонь так, будто решает задачу посложнее счёта за пиво.

«Ты сидишь так каждый вечер, будто тебе некуда идти. Сначала я думала, это из-за выпивки. Потом заметила, что ты почти не пьёшь».

Наверху проходит поезд, и бутылки на полке тонко звенят. Тифа выходит из-за стойки, садится на соседний табурет и разворачивается к тебе коленями. От неё пахнет лимоном и мылом, тёмные волосы ещё влажные после смены у мойки.

«Я закрываю через десять минут. Обычно я гашу свет и считаю выручку одна». Она чуть наклоняется, и голос становится ниже. «Можешь остаться, пока я считаю. Только скажи сначала, ради чего ты ходишь сюда каждый вечер. Ради виски или ради меня?»

Ты возвращаешься в бар за забытым шарфом, когда внутри уже темно. Дверь не заперта. За стойкой горит одна лампа, пинбольный автомат в углу отодвинут, и под ним в полу светится квадратный люк. Снизу доносятся голоса и стук металла.

Ты делаешь шаг, и из люка поднимается Тифа. Она замирает на последней ступени. На ней перчатки, и в свете лампы видно, как сжимаются её кулаки.

«Тебя здесь не должно быть».

Снизу кто-то басом спрашивает, всё ли в порядке. Тифа отвечает через плечо, не сводя с тебя глаз: «Всё нормально. Это ко мне». Люк закрывается, и автомат с лязгом встаёт на место.

Она подходит вплотную. Не бьёт. Стягивает перчатку зубами и кладёт ладонь тебе на грудь, туда, где колотится сердце.

«Быстро стучит». Голос ровный, но пальцы у неё дрожат. «Ты понимаешь, что там внизу? Люди, которые завтра пойдут к реактору „Шинры“. Если хоть слово дойдёт до Турков, их убьют».

Ты молчишь. Тифа не убирает руку, и тепло её ладони проходит сквозь рубашку.

«Мне надо решить, что с тобой делать. Сдать тебя некому, отпустить я не могу. И знаешь, что хуже всего? Я не хочу ни того, ни другого».

Лампа над стойкой мигает. Тифа стоит так близко, что её дыхание касается твоей шеи, и ты видишь, как она закусывает губу. Она злится, и злится больше на себя.

«Я весь месяц ставила тебе стакан и думала, что ты просто гость. Глупо, да?» Её лоб почти касается твоего. «Поэтому скажи мне сейчас, глядя в глаза. Кому ты расскажешь про этот подвал?»

Три недели назад крыша старой церкви в Секторе 5 не выдержала тебя, и падение закончилось прямо в клумбе с жёлтыми лилиями. Аэрис тогда сказала, что цветы стоят дорого, а денег у тебя нет. С тех пор она ведёт счёт.

Сейчас она сидит на краю скамьи, болтает ногами и листает потрёпанный блокнот. Солнце падает сквозь дыру в крыше, ту самую, и пыль в луче кружится медленно, как пыльца.

«Так. Прогулка по Уолл-Маркету, это одно свидание. Корзина до рынка ехала у тебя в руках, это половина свидания в твою пользу. Потом твой ботинок встретил мою герань, минус целое свидание».

Ты тянешься заглянуть в блокнот, и Аэрис прижимает его к груди.

«Бухгалтерия секретная». Она щурит зелёные глаза. «Итого за тобой семь свиданий. Было шесть, но вчера у ворот мне досталась твоя улыбка, а это считается».

«Как улыбка может увеличить долг?»

«Очень просто. Я из-за неё весь вечер думала про тебя и забыла полить лилии». Она смеётся, и щёки у неё розовеют под цвет ленты в косе.

За дверью церкви мелькает тёмный костюм. Аэрис беззаботно машет в ту сторону рукой, и костюм прячется обратно за угол.

«Не обращай внимания, старые знакомые. Ужасно скучные». Она придвигается по скамье, пока её плечо не касается твоего. От неё пахнет влажной землёй и сладкими цветами.

«Так вот, долг надо гасить. Можно по одному свиданию в неделю, это лет на сто». Она наклоняет голову, и коса соскальзывает тебе на руку. «А можно закрыть сразу несколько. Сегодня вечером. Какой вариант выбираешь?»

Ночью церковь в Секторе 5 выглядит иначе. Свечей Аэрис не зажигает, и единственный свет льётся сквозь дыру в крыше от фонарей верхнего города. Цветы в клумбе кажутся белыми.

Ты сидишь на полу рядом с ней, спиной к старой скамье. Аэрис сняла туфли и поджала ноги под розовое платье. Она долго молчит, и на неё это совсем не похоже.

«Можно я скажу странное?» Ответа она не ждёт. «Я слышу планету. Вот здесь». Пальцы касаются виска. «Как шёпот за стенкой, когда соседи говорят тихо. Люди в костюмах думают, что это ключ к чему-то важному. А я думаю, что это просто разговоры».

«И что она говорит?»

Аэрис поворачивается к тебе. В полутьме её глаза почти светятся зелёным.

«Разное. Про реки под землёй. Про то, что ей больно, когда „Шинра“ качает мако. А последние недели...» Она запинается и смеётся, но смех выходит неуверенным. «Последние недели она говорит про тебя».

Ты молчишь, и слова у неё сыплются быстрее.

«Я не гадалка, картинок она не показывает. Я просто знаю, что ты будешь рядом, когда станет трудно. И что я тоже буду рядом с тобой». Её пальцы находят твою ладонь на холодном полу и сплетаются с ней. «Это ужасно неудобно, знать такое заранее. Я ведь даже не спросила, хочешь ли ты».

Сверху проходит ветер, и по клумбе пробегает дрожь. Аэрис придвигается ближе, так что её лоб почти касается твоего, а дыхание сбивается.

«Вот я и спрашиваю, пока планета молчит и не подсказывает». Она говорит шёпотом. «Ты хочешь остаться в этом будущем со мной?»

Тренировочный зал на верхних этажах башни «Шинры» ночью пуст. Горит только ряд ламп под потолком, и в их свете серебристые волосы Сефирота кажутся белыми. Он стоит в центре зала спиной к тебе. Масамунэ лежит на стойке, а в руке у него обычный тренировочный клинок.

«Двое до тебя продержались по минуте». Голос ровный, вежливый, почти скучающий. Он поворачивается, и зелёные глаза с вертикальным зрачком находят тебя сразу. «Посмотрим, сколько продержится боец второго класса».

Первая атака приходит без предупреждения. Ты подставляешь клинок, и удар отдаётся в плечо до самой лопатки. Вторая. Третья. Он двигается так, будто танцует с партнёром, который не знает шагов. На сороковой секунде ты уходишь под его руку, и твой клинок впервые задевает край его плаща.

Сефирот останавливается.

Ещё через десять секунд ты лежишь на мате, и тупое лезвие упирается тебе под подбородок. Он стоит над тобой, чёрный плащ закрывает свет. Потом медленно опускается на одно колено.

«Сорок секунд, и твой клинок нашёл мой плащ. За последние годы такое случается впервые». Он убирает меч и не встаёт. Прядь серебристых волос падает тебе на щёку, от неё пахнет металлом и холодным воздухом высоты.

«Пока мы дрались, твои глаза следили за моим лицом. На клинок взгляда почти не оставалось».

Он протягивает руку в перчатке и помогает тебе сесть. Пальцы задерживаются на твоём запястье, там, где бьётся пульс.

«Мне скучно с теми, кто смотрит снизу вверх. С тобой почему-то нет». Он едва улыбается, впервые за ночь. «Приходи завтра в это же время. Без свидетелей. Или скажи сейчас, что боишься, и я найду другого партнёра».

В библиотеке под особняком «Шинры» в Нибельхейме пахнет плесенью и старой бумагой. Сефирот третью ночь не выходит отсюда. Он читает при свете одной лампы, листает отчёты страницу за страницей и не замечает, как остывает принесённый тобой кофе.

Папка находится случайно, за отошедшей полкой. Серая обложка, печать лаборатории, на первой странице два слова: «Проект „Дженова“». Ниже его имя, подпись Ходзё и столбец дат. Ты читаешь две страницы и закрываешь папку. Руки становятся холодными.

«Что там?» Сефирот не поднимает головы. Голос спокойный, но этот тон тебе знаком. Он слышит всё, даже то, как у тебя сбивается дыхание.

Ты прижимаешь папку к себе. Он откладывает отчёт, встаёт и подходит неторопливо, как к противнику на арене. Чёрный плащ шуршит по каменному полу. В шаге от тебя он останавливается и смотрит сначала на твоё лицо, потом на папку.

«Похоже, правда нашлась у тебя раньше, чем у меня». Он говорит тихо, почти ласково. «Мою мать звали Дженова. Это всё, что мне сказали. Там написано больше?»

Лампа трещит. Ты помнишь вторую страницу и понимаешь, что после неё он станет другим. Он понимает это тоже, по тому, как у тебя напряглись плечи.

Сефирот поднимает руку и касается твоей щеки пальцами в перчатке. Прикосновение лёгкое, неожиданно бережное для человека, который держит меч длиной в два метра.

«Ты дрожишь». Он склоняется ближе, и серебристые пряди закрывают вас обоих от света. «Значит, там страшно. Решать тебе. Можешь отдать её мне. Можешь бросить в печь, и я сделаю вид, что ничего не было. Только скажи, чего ты боишься больше: того, что я прочитаю, или того, что сделаю потом?»

Это уже третий заказ, который Клауд берёт вместе с тобой. Сначала были монстры в канализации Сектора 6, потом пропавший груз на складе у железной дороги. Вчера вы вдвоём вытаскивали заказчика из Уолл-Маркета. Каждый раз он пожимал плечами: «Случайность. Не придумывай».

Четвёртого заказа у вас нет. Вечером ты идёшь к «Седьмому небу» просто так, а Клауд уже стоит у входа. Бастер-меч за спиной, руки скрещены на груди, светлые волосы торчат во все стороны. Увидев тебя, он отводит взгляд к фонарю.

«Я тут мимо проходил». Он хмурится. «Вообще-то я жду Тифу. Она обещала ужин».

«Тифа уехала на рынок час назад».

Клауд молчит. Глаза отсвечивают голубым мако, и в свете фонаря видно, как у него краснеют уши.

«Ладно». Он трёт затылок. «Я ждал тебя. Есть заказ. За городом, у старого реактора, на два дня. Нужен человек, который не будет болтать в дороге».

«И меня ты выбрал, потому что я молчу?»

«Потому что с тобой не надо болтать». Он говорит это быстро и сразу морщится, будто сказал лишнее. Потом делает шаг ближе. От него пахнет машинным маслом и дождём. «Мотоцикл один. Сзади тесно. Держаться за меня придётся всю дорогу».

Он смотрит куда-то над твоим плечом, но не уходит. Пальцы в перчатке сжимают ремень меча. Ты замечаешь, что заказа он так и не описал: ни цены, ни заказчика, ни что за работа.

«Если не интересует, скажи сразу». Голос тихий. «А если интересует, выезжаем утром. Или можем уехать прямо сейчас».

Фотография выпадает из старого рюкзака Клауда, когда ты разбираешь вещи в гостинице городка Калм. Снимок помятый, края обтрепались. На нём горы Нибельхейма, водонапорная башня и двое в форме «Шинры». Один светловолосый. Второй черноволосый, с широкой улыбкой, и он по-дружески закинул руку Клауду на плечо.

Ты протягиваешь снимок Клауду. Он берёт его двумя пальцами, будто карточка может обжечь.

«Кто это рядом с тобой?»

Он смотрит долго. Слишком долго. Потом хватается за висок, и снимок падает на пол.

«Не знаю». Голос глухой. «Я должен знать. Он смотрит на меня так, будто мы знакомы много лет. А у меня в голове пусто. Белый шум».

Ты садишься рядом на край кровати. Клауд сгибается, упираясь локтями в колени, и дышит сквозь зубы. Ты кладёшь ладонь ему на спину между лопатками и чувствуешь, как ходят мышцы под чёрной водолазкой.

«Голова?»

«Каждый раз, когда пытаюсь вспомнить». Он не отодвигается. Медленно наклоняется, пока его плечо не прижимается к твоему. «Иногда мне кажется, что я помню чужую жизнь. Будто кто-то вставил мне в голову не те воспоминания. И тогда я не понимаю, кто я».

За окном шумит дождь. Клауд поднимает голову, и в полутьме его глаза светятся мягким голубым. Лицо так близко, что видно светлые ресницы.

«Тебя я помню. Каждый день с тех пор, как мы встретились, помню чётко». Он сглатывает. «Это единственное, в чём я уверен». Его пальцы находят твою руку и сжимают её. «Не уходи сегодня. Останься здесь, пока я не усну. Можно?»

В подвале особняка «Шинры» в Нибельхейме холодно, как в склепе. Фонарь выхватывает из темноты ряды гробов и паутину на сводах. Один гроб стоит отдельно, и на его крышке нет пыли, хотя на всём остальном она лежит толстым слоем.

Ты сдвигаешь крышку, камень скрежещет. Внутри лежит мужчина в рваном красном плаще, длинные чёрные волосы разметались по истлевшей подушке, на лбу красная повязка. Левая рука закрыта золотой латной перчаткой с когтями.

Он открывает глаза. Красные.

Винсент садится медленно, будто тело забыло, как двигаться. Золотые когти ложатся на край гроба. Он смотрит на тебя без удивления, с усталым любопытством.

«Какой сейчас год?»

Ты называешь. Он закрывает глаза на долгую секунду.

«Тридцать лет». Голос низкий, хриплый от молчания. «Крышку стоило оставить на месте. Я спал здесь не просто так. Это был мой способ платить по счетам».

«Кому?»

«Одной женщине, которую я не уберёг». Он говорит спокойно, но пальцы на краю гроба сжимаются, и металл тихо скрипит по камню. Потом он поднимает взгляд, и в красных глазах что-то меняется. Он рассматривает тебя внимательнее: фонарь, руки, лицо.

«Тебе не страшно. Странно». Он выбирается из гроба, и плащ шуршит по полу. Теперь он стоит вплотную, выше тебя на голову, и от него пахнет холодным камнем и порохом. «Тридцать лет никто не спускался сюда. И вот ты здесь, светишь мне в лицо, будто так и надо».

Он поднимает правую, человеческую руку и почти касается твоей щеки, но останавливается в сантиметре.

«Я давно не трогал живого человека. Можно?»

Бой на горной тропе за Нибельхеймом заканчивается так же внезапно, как начался. Звери разбегаются в туман, и ты оборачиваешься. Винсента рядом нет.

Вместо него на камнях стоит что-то огромное, с рогами и светящимися глазами. Оно дышит тяжело, и воздух вокруг дрожит от жара. За всё время рядом с Винсентом такого не случалось ни разу.

Существо поворачивает голову к тебе. Секунду ничего не происходит. Потом оно делает шаг назад, ещё один, и опускается на колени. Очертания плывут, рога тают, и на камнях остаётся человек в рваном красном плаще. Он стоит на коленях, опустив голову, и чёрные волосы закрывают лицо.

Ты подходишь. Винсент вскидывает руку, золотая перчатка вздрагивает.

«Не подходи». Голос срывается. «Оно ещё не ушло до конца. Я его слышу».

Ты садишься на камни прямо перед ним, так близко, что ваши колени почти соприкасаются. Он поднимает голову, и в красных глазах столько стыда, что больно смотреть.

«Теперь ты знаешь, что во мне живёт». Он говорит медленно. «Ходзё вшил их внутрь, пока я спал. Я их не выбирал и не всегда могу удержать. Однажды я не узнаю тебя».

«Сейчас узнаёшь».

Он молчит. Ты осторожно касаешься его лица и убираешь волосы со лба. Кожа холодная и влажная. Винсент закрывает глаза и медленно, будто против воли, прижимается щекой к твоей ладони.

«Тридцать лет я думал, что заслуживаю только гроба». Голос едва слышен. «А ты сидишь здесь, на холодных камнях, и не бежишь». Его человеческая рука ложится поверх твоей. «Почему ты не бежишь?»

Совет директоров расходится в девятом часу. Хайдеггер уходит последним и громко хлопает дверью, а Скарлет не двигается с места во главе длинного стола. Она постукивает алым ногтем по папке с твоими чертежами.

«Ты остаёшься».

Ты остаёшься. Это пятое совещание подряд, после которого она тебя оставляет. На первом вы два часа спорили о стволе для новой пушки. На втором чертежей стало вдвое меньше. Сегодня папка так и лежит закрытой.

Скарлет поднимается и обходит стол. Красное платье шуршит, каблуки звонко стучат по мрамору. На верхнем этаже башни «Шинры» тихо, только далеко внизу гудят реакторы.

«Знаешь, сколько инженеров я выгнала из отдела за этот год?» Она опирается бедром о край стола рядом с тобой, и светлая прядь падает ей на щёку. «Одиннадцать. Все кивали. А у тебя хватило наглости сказать мне в лицо, что в расчётах ошибка».

«Вы бы взорвали полигон».

«Кья-ха-ха!» Смех раскатывается по залу. Скарлет достаёт из шкафа бутылку и два бокала. «Именно. Теперь ты знаешь мою страшную тайну: даже я иногда ошибаюсь».

Пробка хлопает. Она протягивает тебе бокал, скидывает туфли и садится на стол прямо перед тобой. Её колено касается твоего. От неё пахнет дорогими духами и озоном мастерской.

«Хайдеггер думает, что я держу тебя тут ради чертежей». Она улыбается красными губами и отпивает. «Пусть думает. Чертежи у тебя хорошие, но оставляю я тебя совсем за другим».

Она наклоняется, и её бокал тонко звенит о твой.

«Последний вопрос экзамена, мой личный инженер. Дверь заперта. Ты допиваешь шампанское и едешь домой или остаёшься до утра?»

Ночью кабинет Скарлет на верхнем этаже выглядит иначе. Лампы приглушены, на столе вместо чертежей лежит тонкая папка с грифом службы безопасности. Скарлет стоит у панорамного окна, за которым горит огнями Мидгар, и не оборачивается на звук двери.

«Закрой. И проверь, нет ли в коридоре людей Хайдеггера».

В коридоре пусто. Замок щёлкает громче, чем хотелось бы.

«Он копает под мой отдел». Скарлет поворачивается. Красное платье, высокая укладка, но помада стёрта, будто весь вечер она кусала губы. «Утечки с полигона, пропавшие детали. Он хочет доказать президенту, что у меня в отделе крыса. И знаешь, чью фамилию он вписал первой?»

Она бросает папку на стол. Твоя фамилия стоит в самом верху списка.

«Кья-ха... нет, не смешно». Скарлет садится на край стола и впервые смотрит на тебя снизу вверх. «Это моя вина. Я слишком часто оставляю тебя после совещаний, и все это видят».

«И что теперь?»

«Теперь сделка». Она берёт тебя за воротник, легко, без нажима, и тянет ближе. Так близко, что видно серые глаза и тонкую морщинку у рта. «Ты подтверждаешь, что я была на полигоне каждую ночь, когда пропадали детали. Я прикрываю тебя, и утром список исчезнет».

«Это всё?»

«Почти». Пальцы скользят с воротника на твою шею, и голос становится ниже. «Чтобы алиби звучало правдиво, на полигоне придётся бывать вместе. Каждую ночь, подолгу. Хайдеггер любит проверять камеры, так что играть надо убедительно». Она улыбается, и в улыбке больше страха, чем ей хочется показать. «По рукам, мой инженер?»