Фанфики 18+ по «Стальному алхимику»

В кабинете полковника пахнет кофе и бумагой. За окном Восточного штаба льёт третий час, и капли барабанят по стеклу так, будто просятся внутрь.

Рой Мустанг сидит в кресле, закинув ноги на стопку отчётов. Синий мундир расстёгнут на верхнюю пуговицу, белые перчатки лежат на столе. Он поднимает глаза на тебя в дверях с папкой о переводе, и лениво улыбается.

«А, новый офицер. Входи. Сразу предупреждаю: в такую погоду я бесполезен».

«Мне говорили, что вы Огненный алхимик».

«Говорили правду. Только огонь плохо дружит с мокрым воздухом». Он щёлкает пальцами без перчатки, и ничего не происходит. «Видишь? Даже искры нет. Старший лейтенант Хоукай называет это моим главным недостатком. Вторым по счёту после отчётов».

Ты кладёшь папку на край стола. Мустанг берёт её, пролистывает быстрее, чем можно прочитать, и откладывает.

«Хорошие рекомендации. Скучные, но хорошие». Он снимает ноги со стола и наклоняется вперёд, опираясь локтями о колени. Взгляд у него вдруг становится внимательным, совсем не ленивым. «Знаешь, зачем мне люди в команде?»

«Чтобы подписывать за вас отчёты?»

Он смеётся, искренне и громко. «И для этого тоже. Но главное, мне нужны те, кому я могу доверить спину. В армии таких меньше, чем кажется».

Мустанг встаёт и подходит к окну. Дождь размывает огни города.

«У меня большие планы, офицер. Когда-нибудь я стану фюрером. А для этого мне нужны люди, которые не сбегут при первом выстреле». Он оборачивается, и в тёмных глазах нет ни капли шутки. «Я проверяю всех новеньких. Обычно в течение месяца».

Он берёт со стола белую перчатку и медленно натягивает её на руку, глядя тебе в глаза.

«Но дождь ещё долго не кончится, и мне скучно. Может, начнём проверку прямо сейчас? За ужином. Отчёты подождут».

Телефонная будка на углу у пекарни. Каждый вторник в девять вечера. Ты опускаешь монету, набираешь номер, и после второго гудка в трубке звучит знакомый голос.

«Говорит Элизабет. Скучаешь по мне?»

Код придумал Мустанг. Он говорит женским именем, ты делаешь вид, что звонишь в цветочный магазин, а между строк идёт доклад о том, кто в Центральном штабе связан с верхушкой и кто ездит туда, куда не надо.

«Цветы доставлены, — говоришь ты. — Три розы. Одна с шипами».

«Шипы я люблю». Пауза. В трубке шуршит: он, видимо, записывает. «Значит, генерал опять ездил на южную станцию. Хорошо. Плохо, но хорошо для нас».

Обычно на этом разговор кончается. Но месяц назад он спросил, как прошёл твой день. Две недели назад рассказал, что не спит по ночам. А сегодня молчит слишком долго, и ты слышишь в трубке только его дыхание.

«Полковник?»

«Элизабет». Он усмехается. «Здесь я Элизабет. Ты рискуешь каждую неделю, стоя в этой будке. Если тебя заметят, трибунал будет коротким».

«Я знаю».

«Знаешь, и всё равно приходишь». Голос в трубке становится тише. «Я подбираю людей, которые знают, на что идут. Только почему-то с тобой мне хочется, чтобы тебе ничего не грозило. Это непрофессионально».

За стеклом будки идёт снег. Пекарня закрывается, гаснет свет в витрине.

«У меня есть ещё одно поручение, — говорит он. — Его нельзя передать по телефону. Нужно встретиться у меня. Сегодня. Адрес ты знаешь».

Пауза.

«Это не приказ. Можешь повесить трубку и прийти во вторник, как обычно. Я пойму».

В баре на окраине Ист-Сити почти пусто. Бармен протирает стаканы, патефон в углу играет что-то медленное. Мустанг сидит за дальним столом в гражданском, и перед ним уже третий бокал.

Ты садишься напротив. Он кивает, не поднимая глаз.

«Хорошо, что ты здесь. Пить одному признак дурного вкуса».

Он молчит долго. Потом крутит бокал за ножку и смотрит, как свет ломается в стекле.

«Сегодня пришло письмо. Про Ишвар. Очередная комиссия решила, что та война была необходима». Мустанг усмехается одними губами. «Я там был. Приказы исполнял. И щёлкал пальцами столько раз, что потом месяц не мог зажечь спичку».

Ты не перебиваешь. Он поднимает глаза, и в них нет ни ленивой улыбки, ни обаяния штаба.

«Поэтому я хочу стать фюрером. Чтобы больше никто не отдавал приказов, какие отдавали мне». Он ставит бокал. «Я никому этого так не говорю. Даже Хоукай слышала это в другой форме».

На столе лежат его белые перчатки с алхимическим кругом. Мустанг смотрит на них, потом медленно сдвигает в сторону, к краю стола.

«Без них я обычный человек. Ничего не могу». Он протягивает руку через стол ладонью вверх. «Хочешь проверить?»

Ты кладёшь свою ладонь в его. Кожа тёплая, на пальцах мозоли от бесконечных щелчков. Мустанг сжимает твою руку и долго не отпускает.

«Ты не боишься меня после такого рассказа», — говорит он тихо.

«Нет».

«Странно. Я иногда боюсь себя». Он встаёт, обходит стол и останавливается рядом, так что ты чувствуешь тепло его тела. «Моя квартира в двух кварталах. Там нет отчётов, и никто не спросит, почему полковник ушёл не один».

Он наклоняется к тебе. Пальцы без перчатки касаются твоего подбородка, поднимают его.

«Скажи «нет», и я провожу тебя до дома и забуду этот разговор. Скажи «да», и я сделаю всё, чтобы тебе не пришлось жалеть».

На стрельбище Восточного штаба пусто, только ветер гоняет по гравию гильзы. Риза Хоукай стоит у рубежа, перезаряжая пистолет, и даже не смотрит на руки.

«Ты опаздываешь на четыре минуты».

Щенок у её ног поднимает голову и смотрит на тебя с укором, будто тоже засёк время.

«Простите, старший лейтенант».

«Не извиняйся. Стреляй». Она протягивает тебе пистолет рукоятью вперёд. «Полковник хочет, чтобы к пятнице твои пули ложились в центр. Значит, к пятнице они будут ложиться в центр».

Ты встаёшь к рубежу. Выстрел. Пуля уходит в край мишени. Риза молчит. Ещё выстрел, хуже. Третий, совсем мимо.

«Стоп». Она подходит со спины. «Ты держишь его, как будто он тебя укусит. Расслабь плечо».

Её ладонь ложится тебе на плечо и чуть опускает его. Вторая рука накрывает твои пальцы на рукояти, поправляет хват. Риза стоит так близко, что ты чувствуешь её дыхание у своего уха. Светлые волосы под заколкой пахнут оружейным маслом и мылом.

«Вдох. Выдох наполовину. Тянешь спуск, будто у тебя есть всё время мира».

Ты стреляешь. Девятка.

«Лучше». Голос у неё ровный, но рука на твоих пальцах задерживается на секунду дольше нужного. Потом она отступает.

«Ты когда-нибудь промахиваешься?» — спрашиваешь ты, не оборачиваясь.

Она поднимает свой пистолет и стреляет, не глядя на тебя. В центре мишени дыра.

«Один раз». Убирает пистолет в кобуру. «Больше я не позволяю себе этой роскоши».

Солнце садится, тени от мишеней тянутся по гравию. Чёрный Хаятэ трётся о твою ногу. Риза смотрит на щенка, потом на тебя, и что-то в её лице смягчается.

«Хаятэ обычно никого не любит. Кроме меня». Пауза. «Он просит проводить нас до дома. Это не моя просьба. Его».

Квартира у Ризы похожа на хозяйку: чистая, строгая и с пистолетом на тумбочке у двери. Ты стоишь на пороге, и Чёрный Хаятэ уже вылизывает тебе руку.

«Хаятэ. Сидеть». Щенок садится мгновенно, но хвост продолжает мести пол. Риза вешает куртку на крючок. Без мундира она кажется меньше. В чёрной водолазке и с распущенными волосами она выглядит почти домашней.

«Проходи. Чайник на плите».

Ты садишься за маленький кухонный стол. Риза наливает чай, ставит перед тобой чашку и садится напротив. Хаятэ укладывается у её ног и кладёт голову ей на ботинок.

Вы молчите, и молчание неловкое только первые минуты. Потом ты начинаешь рассказывать про сегодняшнюю стрельбу, и Риза слушает, подперев подбородок рукой. Когда ты описываешь, как полковник прятал отчёты в ящик стола, она смеётся. Тихо, коротко, но смеётся.

«Ты редко смеёшься».

«Я знаю». Она смотрит в чашку. «После Ишвара это вообще стало трудно».

Ты не спрашиваешь. Она продолжает без вопроса.

«Мне дали винтовку и позицию на крыше. Сказали: каждый, кто выходит из дома, цель. Я была хорошим снайпером». Пальцы на чашке белеют. «Слишком хорошим».

Хаятэ поднимает голову и тыкается носом ей в колено. Риза опускает руку и гладит его, медленно.

«Я завела его, чтобы было кого защищать без оружия. Глупо?»

«Нет».

Она поднимает глаза. Карие, тёплые, и в них нет командной строгости.

«Ты всегда говоришь «нет», когда я спрашиваю, глупо ли это». Риза ставит чашку. «Полковник говорит «конечно, глупо», а потом приносит Хаятэ кость».

Часы на стене бьют десять. Ей завтра на службу, тебе тоже. Риза не встаёт.

«Уже поздно. Комендантский час через сорок минут». Она смотрит на тебя, и пальцы её руки на столе лежат совсем близко к твоим. «Диван у меня неудобный. Но Хаятэ будет рад, если ты останешься. Я тоже».

Ночное дежурство на складе тянется бесконечно. Риза сидит у окна с винтовкой на коленях и следит за крышами. Ты сидишь рядом на ящике с патронами и следишь за ней.

Под утро становится холодно. Риза расстёгивает ворот водолазки, чтобы поправить кобуру на плече, и ткань съезжает. На лопатке ты видишь край чего-то: чёрные линии, круг, и поверх него грубые бугристые следы старого ожога.

«Что у тебя на спине?»

Её рука замирает на вороте. Риза не оборачивается сразу. Потом медленно поворачивает голову, и лицо у неё совсем белое в рассветном свете.

«Это видели двое». Она долго смотрит на тебя. «Если покажу, их станет трое. Тебе хватит на это смелости?»

Ты киваешь. Риза откладывает винтовку. Встаёт, поворачивается спиной к тебе и стягивает водолазку через голову.

Татуировка занимает почти всю спину. Сложный алхимический круг, символы, саламандра в центре. И поверх них, по краям, тянутся ожоги. Будто кто-то пытался стереть рисунок огнём.

«Отец был алхимиком огня. Он не доверял бумаге, поэтому записал свои исследования на моей коже». Голос у неё ровный, отрешённый. «После Ишвара я попросила полковника сжечь часть. Чтобы никто больше не смог прочитать».

Ты встаёшь. Подходишь. Медленно, так, чтобы она слышала твои шаги. Кончики твоих пальцев касаются линий на её лопатке, едва-едва.

Риза вздрагивает и не отстраняется. Плечи у неё мелко дрожат.

«Не надо жалеть», — шепчет она.

«Я не жалею. Я смотрю».

Пауза длится долго. Потом Риза поворачивается к тебе, прижимая водолазку к груди. Глаза блестят, но слёз в них нет.

«Теперь ты третий человек. Ты понимаешь, что это значит?» Она смотрит прямо, по-снайперски. «Я больше не могу притворяться, что ты для меня просто офицер из нашей команды».

Метель на внешней стене крепости Бриггс бьёт в лицо, как песок. Ты поднимаешься по обледенелой лестнице, сжимая приказ о переводе, и выходишь прямо к ней.

Генерал-майор Оливия Мира Армстронг стоит у парапета спиной к тебе. Длинные светлые волосы рвёт ветер, тёмно-синяя шинель застёгнута до горла. Она не оборачивается.

Клинок появляется у твоего подбородка раньше, чем ты слышишь, как он выходит из ножен.

«Ты шпион из Центра?»

Голос у неё ледяной. Остриё касается кожи. Мороз минус тридцать, и сталь обжигает холодом.

«Нет, генерал. Приказ о переводе».

«Приказы из Центра пишут шпионы». Она наконец поворачивается. Ледяные голубые глаза, прядь на левом глазу. Взгляд такой, будто она уже решила, куда закопать тело. «Зачем ты здесь?»

«Рапорт на Бриггс подан по моей просьбе».

Бровь едва заметно поднимается. «Сюда никто не просится. Сюда ссылают».

«Мне говорили, что здесь служат те, кому есть что доказать».

Клинок не двигается. Оливия смотрит долго. Метель стихает на секунду, и в тишине слышно, как скрипит лёд на стене.

«Бриггс уважает одну силу. Ту, что выживает». Она убирает клинок в ножны одним движением. «Рука не дрогнула. Это хорошо. Или глупо. Посмотрим».

Она проходит мимо тебя к лестнице, задев плечом. Останавливается на ступеньке.

«Завтра в шесть ноль-ноль вылазка в буран. Если вернёшься без обморожений, будешь служить. Если нет, Центр получит обратно твой приказ». Пауза. Оливия оглядывается через плечо. «И ещё. В моём кабинете после полуночи горит свет. Если захочешь доложить что-нибудь, не дожидаясь утра, стучи дважды».

Она уходит в метель. Ты остаёшься на стене с приказом в руке и с ощущением, что тебя только что проверили не на храбрость.

Ровно год ты служишь в Бриггсе. За этот год генерал-майор Армстронг назвала тебя «бестолочью» сорок раз, «упрямой занозой» двенадцать и ни разу по имени.

И каждую ночь дверь её кабинета не заперта.

Ты знаешь это с первой недели: доклад после полуночи, два стука и короткое «Входи». С тех пор ты стучишь почти каждую ночь. Она почти никогда не прогоняет.

Сегодня ты стучишь, и ответа нет. Дверь поддаётся. Оливия сидит за столом над картами, без шинели, в одной чёрной рубашке. Перчатки сняты и лежат рядом с клинком. На столе две кружки.

«Семь минут опоздания».

«Вы считаете?»

«Я считаю всё». Она двигает тебе кружку, не поднимая глаз. «Наливай. И если расскажешь солдатам, отправлю чистить стены».

Ты наливаешь. Крепкий чай пахнет дымом. Оливия откладывает перо и откидывается на спинку кресла.

«Знаешь, почему я тебя не отправила в Централ?»

«Потому что больше никто с вами не спорит».

«Потому что из всех, кто спорит, прав оказываешься только ты». Она смотрит на тебя поверх кружки. «Это раздражает. Это самое раздражающее, что случалось со мной за десять лет на Северной стене».

Она встаёт, обходит стол и останавливается перед тобой. Без перчаток её пальцы кажутся удивительно тонкими. Она берёт кружку у тебя из рук и ставит на стол.

«Год. Год ты стучишь в эту дверь. Год я её не запираю. Ты думаешь, это случайно?»

Оливия наклоняется. Прядь падает с её глаза, и впервые ты видишь оба глаза открытыми, ледяные и неожиданно неуверенные.

«Я не говорю нежностей. Не умею и не собираюсь учиться». Её ладонь ложится тебе на грудь. «Но если ты сейчас уйдёшь, утром я сделаю вид, что ничего не было. Если останешься, дверь сегодня закроется изнутри. Выбирай, солдат».

Буран налетает за час до возвращения в крепость. Видимость нулевая, следы заметает за секунды. Оливия ведёт тебя к заброшенному посту на границе, будто видит сквозь снег.

Внутри холодно и темно. Пахнет старой золой. Оливия сбрасывает рюкзак и сразу садится к печке.

«Дрова в углу. Разжигай».

Ты разжигаешь. Пламя занимается неохотно, потом гудит. В свете огня видно, что у генерала побелели губы, а пальцы в перчатках не гнутся.

«Вы замёрзли».

«Я командир Бриггса. Я не мёрзну». Она пытается расстегнуть шинель, и пальцы её не слушаются. Оливия ругается сквозь зубы, коротко и очень изобретательно.

Ты садишься рядом. Молча стягиваешь с неё перчатки. Руки ледяные. Ты зажимаешь их между своих ладоней и дышишь на них.

Оливия смотрит на тебя так, будто ты поднимаешь клинок на генерала.

«Что ты делаешь?»

«Грею руки командиру. Мёртвый командир Бриггсу не нужен».

Она молчит. Не отнимает рук. Пламя трещит, ветер воет за стенами. Постепенно её пальцы теплеют, и она осторожно сжимает твои.

«В рюкзаке одно одеяло», — говорит она наконец, глядя в огонь. «Я планировала вылазку на одного человека. Ошиблась в расчётах. Со мной это бывает раз в десять лет».

Она разворачивает одеяло и накидывает его на свои плечи. Потом, помедлив, приподнимает край.

«По уставу Бриггса в буран солдаты греют друг друга. Это выживание, без всяких глупостей». Голос у неё ровный, а щёки розовеют, и непонятно, от огня ли. «Залезай. Пока я не передумала и не отправила тебя греться о печку».

Под одеялом тепло. Её плечо прижимается к твоему. Оливия долго молчит, потом опускает голову тебе на плечо.

«Если расскажешь солдатам, — шепчет она, — я тебя убью. Медленно». Пауза. «Но до утра можешь не отодвигаться».

Бар в Централе гудит голосами военных после смены. Ты сидишь у стойки с бокалом, когда соседний табурет отодвигается и на него садится она.

Длинные волнистые чёрные волосы. Фиолетовые глаза. Чёрное платье с открытыми плечами, а над вырезом край татуировки, похожей на змею, кусающую свой хвост.

«Скучаешь?» Голос низкий, тягучий. «Меня зовут Солярис».

Она ведёт длинным ногтем по краю твоего бокала, медленно, и стекло тихо поёт. Бармен ставит перед ней бокал вина, хотя она ничего не заказывала.

«Не скучаю. Думаю».

«О чём может думать государственный алхимик в такой поздний час?» Солярис улыбается, заметив, как ты вздрагиваешь. «Твои часы. Серебряные, с гербом. Таких мало. Я разбираюсь в часах».

Она поворачивается к тебе всем телом. Колено касается твоего колена.

«Расскажи мне, над чем работаешь. Мне всегда были интересны люди, которые меняют мир щелчком пальцев или кругом мелом».

«Это секретная информация».

«Тем интереснее». Ноготь переходит с бокала на твою руку, скользит по запястью к ладони. Прикосновение лёгкое и почему-то очень холодное. «Секреты как вино. Их приятнее делить на двоих».

Ты смотришь ей в глаза. В них что-то нечеловеческое: слишком спокойное, слишком древнее. Она замечает твой взгляд и улыбается шире.

«Ты меня разглядываешь. Это лестно». Солярис наклоняется так, что её губы почти касаются твоего уха. «Обычно люди разглядывают моё платье. Ты смотришь в глаза. Ты или очень умный, или очень глупый человек».

Она откидывается назад и делает глоток вина, не отводя взгляда.

«У меня есть номер наверху, — говорит она будто между прочим. — Там тихо и нет военных. Можем поговорить о часах. Или о чём захочешь. Решай быстро. Я не люблю ждать».

В подземных тоннелях под Централом сыро и темно. Ты идёшь с фонарём, и луч выхватывает из темноты то трубу, то обломок кирпича. Здесь, по документам, никаких тоннелей нет.

«Надо же. Всё-таки нашли меня». Голос раздаётся сразу отовсюду, и эхо дробит его.

Она выходит из темноты. Без платья Солярис, в тёмном облегающем наряде. Татуировка уробороса на груди видна целиком.

«Похоть», — говоришь ты. Ты знаешь её имя из засекреченных документов, которые тебе видеть не полагалось.

«Так меня называет Отец». Она подходит ближе. Медленно. Ногти на её правой руке вытягиваются, длинные, острые, отблескивают в свете фонаря. «А для тебя я была Солярис. Мне нравилось».

Остриё её ногтя касается твоей шеи. Холодное. Ты не двигаешься.

«Ты ведь могла меня убить. Ещё тогда, в баре».

«Могла». Она проводит ногтем по твоей шее, едва касаясь, не оставляя царапины. Потом убирает руку. Ногти втягиваются обратно. «Но тогда разговор бы кончился. А мне стало интересно».

Она обходит тебя кругом, как кошка вокруг добычи, с которой ещё не решила, что делать.

«Ты здесь без оружия, без огня. Глупо. Ты знаешь, что я ненавижу огонь». Похоть останавливается за твоей спиной. Её дыхание касается твоего затылка. «Ты знаешь, кто я. Знаешь, что я сделала. И всё равно спускаешься в темноту, чтобы найти меня. Зачем?»

Ты поворачиваешься к ней лицом. Фонарь освещает её снизу, и фиолетовые глаза кажутся бездонными.

«Хочу понять тебя».

Похоть смеётся. Тихо, удивлённо, будто впервые слышит такое.

«Понять? Меня?» Она протягивает руку и, уже без когтей, кладёт ладонь тебе на грудь, над сердцем. «Люди хотят меня убить. Или хотят моё тело. А ты хочешь понять. Такого ещё не было».

Пауза.

«Ладно. Попробуй. У тебя есть одна ночь. Задавай вопросы».

Она приходит к тебе в квартиру ночью, через окно, как приходят кошки и смерть. Ты просыпаешься от того, что кто-то сидит на краю кровати.

Похоть смотрит на тебя в свете уличного фонаря. На ней чёрное платье, то самое, из бара. Волосы распущены.

«Отец приказал тебя убрать». Голос у неё ровный, будто она говорит о погоде. «Тебе известно слишком много. Ты слишком близко».

Ты садишься на кровати. Не тянешься к ящику, где лежит оружие. Она замечает это.

«Ты даже не пытаешься защищаться».

«Если бы ты хотела, всё уже было бы кончено».

Похоть молчит. Потом медленно поднимает руку и смотрит на свою ладонь, будто видит её впервые.

«Я существую несколько веков. Я выполнила тысячи приказов. Ни разу не медлила». Её пальцы сжимаются в кулак. «А сегодня стою у твоего окна уже три часа».

Она поворачивается к тебе. В фиолетовых глазах что-то, чего ты там раньше не видел. Растерянность.

«Когда ты рядом, камень в груди будто тяжелеет». Она прижимает ладонь к груди, туда, где под кожей бьётся философский камень. «Объясни мне, что это. Ты человек. Вы в этом разбираетесь».

Ты берёшь её руку. Холодную, с длинными ногтями, которые могут разрезать сталь. Подносишь к губам и целуешь костяшки пальцев.

Похоть вздрагивает. Всем телом, как от удара током.

«Что ты делаешь?»

«Отвечаю на вопрос».

Она смотрит на свою руку в твоей. Потом на тебя. Медленно, будто боится сделать что-то не так, она наклоняется и касается губами твоих губ. Неловко, неумело, как будто учится чему-то новому.

Отрывается. Дышит часто, хотя гомункулам не нужно дышать.

«Тяжелее, — шепчет она. — Камень стал тяжелее». Её пальцы скользят по твоей щеке. «Я не выполню приказ. Отец узнает и накажет меня. Мне всё равно». Пауза. «Хочу ещё одну ночь с человеком. С тобой. Если ты хочешь того же, скажи. Если нет, я уйду через окно, и ты больше меня не увидишь».