Фанфики 18+ по «Наруто»

Ветер на перевале воет так, будто кто-то наверху обиделся лично на вас. Вторая палатка срывается с колышков и улетает в темноту, а ты смотришь ей вслед, пока снег сыплется за ворот.

Какаши стоит рядом, руки в карманах, оранжевая книжка под мышкой. «Ну что ж. Осталась одна, тесная, зато сухая. Не переживай, спать в маске мне совсем не мешает».

Внутри пахнет мокрой шерстью и дымом от костра, который так и не разгорелся. Два спальника помещаются вплотную, плечом к плечу. Какаши устраивается у стенки и открывает книгу при свете крошечной лампы.

«Ты будешь читать это сейчас?» «Тут как раз глава про бурю в горах. Совпадение, не иначе». Он перелистывает страницу, и единственный видимый глаз улыбается.

Через час лампа гаснет. Холод лезет сквозь спальник, зубы начинают стучать, и в темноте раздаётся тихий вздох.

«Иди сюда». Его рука ложится тебе на плечо и тянет ближе. «Это приказ старшего по миссии. Замёрзший напарник мне завтра ни к чему».

Он тёплый. Теплее, чем можно ждать от человека, который весь день изображал, что ему лень жить. Его подбородок у твоего виска, шершавая ткань маски касается кожи, а ветер бьётся в стенки и не может пробраться к вам.

«В книжке на этом месте герои начинают разговаривать, — говорит он почти шёпотом. — Для их репутации это обычно кончается плохо».

Ты слышишь шорох ткани. Маска сползает вниз, и его дыхание касается твоей щеки уже без преград.

«Ты всё время спрашиваешь, что под ней. Свет я зажигать не стану, уговор есть уговор. Но потрогать можешь. Если хочешь».

Перевал вы прошли три дня назад. Ты ждёшь, что Итачи остановится у развилки и вежливо попрощается, но он идёт дальше и каждый вечер молча делит с тобой данго.

Сегодня дождь загоняет вас в заброшенное святилище у дороги. Крыша течёт в углу, зато у алтаря сухо. Итачи садится у стены, плащ с красными облаками ложится вокруг него тёмной лужей.

Он кашляет в рукав. Тихо, коротко, так, чтобы никто не заметил. Только ты замечаешь, потому что третий день смотришь на него чаще, чем на дорогу.

На светлой подкладке рукава остаётся пятно. Тёмное, свежее.

«Не надо», — говорит он, когда ты тянешься к его запястью. Голос ровный, без угрозы. Шаринган вспыхивает на секунду и гаснет до чёрного.

Ты всё равно берёшь его руку. Пальцы холодные, пульс под ними слишком быстрый для того, кто весь день шёл спокойным шагом. Итачи не отнимает ладонь и смотрит, как ты закатываешь ему рукав и подносишь к его губам флягу с водой.

«На развилке была дорога к твоему дому, — произносит он наконец. — Я шёл медленно, чтобы у тебя было время свернуть».

Дождь стучит по крыше. Ты не отвечаешь, только стираешь кровь с его губ краем своего рукава. Итачи закрывает глаза, и впервые за три дня его лицо перестаёт быть маской вежливости.

«Ты видишь, чем это кончится. Видишь лучше любого лекаря, — его ладонь ложится поверх твоей и не даёт ей уйти. — Поэтому спрошу один раз. Ты промолчишь об этом и останешься до утра? Или уйдёшь сейчас, пока я ещё способен тебя отпустить?»

Шестую ночь подряд ты поднимаешься на этот холм. Выжженная трава хрустит под сандалиями, внизу дымится поле, а на вершине, опираясь на гунбай, ждёт Мадара Учиха.

«Опоздание на целую минуту, шиноби. Я уже решил, что страх оказался сильнее тебя».

Бой длится дольше, чем вчера. Ты уходишь от веера, ныряешь под огненный шар, и на одно мгновение твой кунай касается его горла. Мадара смеётся низко и коротко, а через секунду ты лежишь на спине, и край гунбая прижат к твоей ключице.

«Четыре минуты. Вчера было три». Он не убирает веер и наклоняется ниже. Длинные чёрные волосы падают тебе на лицо и пахнут дымом. Кольца риннегана светятся так близко, что видно каждое.

«Знаешь, сколько лет я не чувствовал, как от боя закипает кровь? Хаширама был последним». Он замолкает, будто сказал лишнее, и отводит взгляд к полю.

Потом он садится рядом прямо на землю. Вы смотрите на дым, и Мадара рассказывает про реку, у которой когда-то мечтал о деревне, где никого не хоронят. Голос у него другой, без приказа.

Его рука в латной перчатке ложится поверх твоей. Он стягивает перчатку зубами, и пальцы, горячие и жёсткие от рукояти, медленно переплетаются с твоими.

«Скоро наступит новый мир. Там не будет войны, а значит, не будет и таких ночей. Мне это не нравится». Он поворачивается к тебе, и ты чувствуешь его дыхание на губах.

«Останься рядом, когда всё уснёт. Я спрашиваю один раз, шиноби. Да или нет?»

Миссия провалена наполовину, и эта половина на тебе. Ты сидишь на полу своей квартиры в темноте и смотришь на перевязанную ладонь.

Запястье теплеет. Ты узнаёшь это чувство раньше, чем видишь вспышку: жёлтый свет, порыв ветра, шелест ткани.

Посреди комнаты стоит Минато в новом белом плаще с красными языками пламени. Плащ сидит на нём так, будто титул выдали на вырост. «Привет. Я тут... проверял печать». Он чешет затылок. «Сбоев нет. Работает отлично».

«Она работает отлично уже месяц», — отвечаешь ты.

Минато краснеет до ушей и садится рядом на пол, не спрашивая разрешения. Ваши колени соприкасаются. «Каждый раз, когда тебе плохо, метка тянет меня сюда. Я ставил её для боя и не знаю, как так вышло».

Он берёт твою руку и проводит большим пальцем по печати. Кожа под ней горит.

«Сегодня меня весь день звали господином Хокагэ. Я подписал приказы, после которых кто-то может не вернуться». Голос тихий, без улыбки. «А потом почувствовал тебя и сбежал с совета. Через окно».

Ты смеёшься, и он смеётся тоже. Потом смех кончается, и становится очень тихо. Его лоб касается твоего, голубые глаза совсем близко, а пальцы так и лежат на твоём запястье.

«Я могу стереть печать прямо сейчас. Тогда я больше не появлюсь без спроса, — шепчет он. — Или оставлю её, и буду приходить каждую ночь, даже когда тебе хорошо. Решай».

Полночь, кабинет Хокагэ. Стопка отчётов съехала на пол, а Цунаде сидит на подоконнике с чашкой сакэ и не пьёт. Это пугает сильнее любого её крика.

«Закрой дверь». Ты закрываешь. «Сегодня в игорном доме я выиграла. Три раза подряд. Хозяин чуть не плакал».

Она смеётся, но смех выходит коротким. Эту примету знает вся деревня: когда Цунаде везёт, жди беды.

«Не смотри на меня так. Я полвека живу и знаю, что приметы ерунда». Она допивает чашку залпом и наливает вторую, а заодно и тебе, не спрашивая. «Только уснуть не могу. Закрываю глаза, и там все, кого я уже теряла».

Ты садишься рядом. Внизу спит Коноха, фонари гаснут один за другим. Плечо Цунаде касается твоего, тёплое и тяжёлое, и она не отодвигается.

«В прошлом месяце тебя притащили сюда с дырой в боку, а в отчёте значилась царапина. Я до рассвета держала тебя на этом свете вот этими руками». Её пальцы находят под твоей рубашкой тонкий шрам и замирают на нём.

«Я не позволю какой-то примете тебя забрать». Она поворачивает голову, и ромб на лбу чуть бледнеет. Техника дрожит, и сквозь гладкое лицо проступают морщинки у глаз, настоящие, усталые. Ты видишь её такой впервые.

Цунаде не отворачивается. Её ладонь скользит со шрама выше, к сердцу, и останавливается там, где бьётся пульс.

«Останься до утра. Не по службе, Хокагэ на сегодня закончилась на третьем выигрыше». Она ставит чашку и смотрит прямо. «Ну? Или мне приказать?»

В Деревне Скрытого Дождя ливень не прекращается даже ночью. Ты живёшь здесь третью неделю под присмотром Конан, и каждую ночь она приходит проверить, на месте ли чужак.

Сегодня она приходит позже обычного. Плащ Акацуки мокрый насквозь, бумажный цветок в волосах поник. Конан садится у твоего окна и достаёт из рукава квадрат бумаги.

Пальцы двигаются привычно, но на третьем сгибе лист рвётся. Второй тоже. Следующий она просто сминает в кулаке и долго смотрит на дождь.

«Тяжёлый день». Больше объяснений ты не получишь.

Ты забираешь у неё чистый лист. Сгибаешь, путаешься, разворачиваешь и начинаешь снова. Через пять минут на твоей ладони сидит журавль с одним крылом длиннее другого и шеей, свёрнутой набок.

Конан смотрит на него и вдруг смеётся. Тихо, почти беззвучно, прикрыв рот рукой, но янтарные глаза теплеют. Ты слышишь этот звук впервые и уже хочешь услышать его снова.

«Ужасный журавль. Он не взлетит». Она берёт его осторожно, как живого, и её пальцы задерживаются на твоих. Холодные, пахнущие бумагой и дождём.

Потом она складывает цветок, быстро и ровно, будто руки вспомнили, как это делается. Белый, с тонкими лепестками. Конан наклоняется и вплетает его тебе за ухо, и её дыхание касается твоей шеи.

«Раньше я складывала их только для тех, кого больше нет. Этот для живого человека». Пауза, шорох дождя по крыше. «Сегодня моя проверка закончится в этой комнате. Ты позволишь мне остаться?»

Кушина замечает их первой. Двое в масках на крыше склада, ещё один в кроне сосны у дороги. «Опять. Даже рамен поесть спокойно не дают, даттэбанэ».

Ты хватаешь её за запястье и тянешь в переулок. Через задний двор, по мокрым камням, вниз к реке, туда, где ивы свешиваются к воде. Кушина сначала ругается, потом начинает смеяться.

Под ивами тихо. Вода шуршит по камням, солнце садится в реку, и за спиной никого. Кушина оглядывается, прислушивается и падает в траву, раскинув руки. Красные волосы рассыпаются вокруг неё, как пламя.

«Откуда ты знаешь это место?» Ты рассказываешь про старый барьер времён войны, который глушит чакру, и она смотрит так, будто тебе удалось украсть для неё луну.

«Значит, тут никто не видит». Она садится и подтягивает колени к груди. «Я полгода нигде не была одна. Они даже под окном ночуют». Голос становится тише. «А внутри кто-то скребётся. Ночью особенно».

Ты садишься рядом. Кушина толкает тебя плечом, как всегда, когда не знает, что сказать, а потом не убирает плечо.

«Спор на рамен на этой неделе я проиграла нарочно, — признаётся она реке. — Хотела, чтобы был повод позвать тебя снова». Щёки краснеют под цвет волос.

Она поворачивается. Фиолетовые глаза совсем близко, красная прядь щекочет твою щёку. «Это теперь наше место. Попробуй только кому-нибудь сказать».

Кушина замирает в паре сантиметров от твоих губ и прищуривается. «Ну? Или мне опять всё делать первой, даттэбанэ?»

В Камуи нет ни дня, ни ночи. Серые блоки уходят в темноту, и время ты отмеряешь по его визитам. Сегодня четырнадцатый.

Воздух закручивается воронкой, и Обито выходит из неё с узелком в руке. Онигири, фляга с чаем, яблоко и чистые бинты для твоего плеча. Он ставит всё на блок перед тобой и садится напротив, как всегда, на расстоянии вытянутой руки.

«Сегодня вопрос такой». Голос из-под треснувшей маски ровный, почти скучающий. «Твои друзья умирают прямо сейчас, пока ты ешь. Зачем тебе мир, в котором это нормально?»

Вы спорите долго. Ты говоришь про людей, которых стоит защищать, он отвечает про людей, которых уже не вернуть. Он смеётся над тобой, но не уходит. Раньше он уходил через десять минут.

Потом наступает тишина. Обито вертит в пальцах твой кунай, который давно мог бы отобрать, и вдруг поднимает руку к маске.

«Хочешь знать, с кем споришь?» Маска ложится на серый камень. Правая половина лица в шрамах, будто её собрали заново из осколков, в одном глазу шаринган, в другом кольца риннегана. Взгляд у него совсем не такой, как голос: усталый и почти живой.

«Обито Учиха. Это имя должно было остаться под камнями». Он придвигается ближе, впервые за четырнадцать визитов нарушая расстояние. Пальцы, шершавые от шрамов, касаются твоего подбородка и поворачивают твоё лицо к нему.

«Теперь ты знаешь то, чего не знает никто в Альянсе. Я должен тебя убить». Пауза. Большой палец медленно проходит по твоей нижней губе.

«Но мне не хочется. Дай мне причину оставить тебя здесь, рядом, и я подумаю над твоим скучным миром».

Гостиница у источников, третья ночь. Рукопись лежит на столе стопкой, которая за три дня не выросла ни на страницу, зато бутылок под столом стало пять.

«Редактору полагается пить со мной, — Джирайя наливает тебе до краёв. — Иначе ты не поймёшь замысел».

Ты просишь показать хоть что-то. Он долго ворчит, потом сдвигает чашки и протягивает тебе новую главу. Чернила ещё не высохли.

Героиня там появляется на пороге гостиницы с папкой под мышкой и требует рукопись. Она хмурится, когда герой шутит, и прячет улыбку в чашку, когда шутка удаётся. У неё твоя привычка стучать пальцем по столу и твоя манера поправлять ворот.

«Это же…» Ты поднимаешь глаза. Джирайя смотрит в окно с самым невинным видом, на какой способен человек с белой гривой до пояса.

«Совпадение. Великий отшельник черпает вдохновение из воздуха». Он почёсывает щёку с красной полосой. «Ладно. Из воздуха вокруг тебя».

Ты листаешь дальше. Глава обрывается на том, что герой и героиня остаются в комнате одни, и следующая страница пустая.

«Не дописал, — он забирает листы, и пальцы задевают твои. — Не знаю, что она ответит. Я про женщин написал двенадцать томов, а про эту не угадываю ни строчки».

В комнате тихо, только вода шумит за стеной. Джирайя ставит чашку и поворачивается к тебе всем телом, без позы и без шутки.

«Так что помоги автору. Он говорит ей, что она ему нравится. Что она делает дальше? Отказ я пойму, отшельник умеет отступать. Только скажи как есть».

Дождь в этой деревне не кончается. За сорок дней ты выучиваешь его наизусть: как он стучит по железу башни, как стекает по стеклу и как стихает на минуту перед тем, как открывается дверь.

Пейн входит без стука. Рыжие волосы мокрые, плащ с красными облаками тяжёлый от воды, круги Риннегана светятся в полумраке ровно и холодно.

«Вопрос, — говорит он. — Как всегда».

Вчера он спрашивал, что ты почувствуешь, если твою деревню сотрут. Позавчера, почему люди прощают тех, кто убивал их близких. Ты отвечаешь, он слушает и уходит. Ни угроз, ни допросов, ни объяснений.

Сегодня он не садится. Стоит у окна и смотрит на город внизу, где его зовут богом.

«Ты можешь уйти. Конан откроет ворота утром». Пауза, дождь шумит громче. «Вопрос такой: почему ты до сих пор об этом не просишь?»

Ты подходишь ближе. От него пахнет холодной водой и металлом, а штыри в лице блестят каплями. Вблизи видно, что тело не дышит так, как дышат живые, и всё же взгляд у него живой. Чужой, далёкий, но живой.

«Каждую ночь я прихожу сюда, — говорит он, не оборачиваясь. — Тот, кто смотрит этими глазами, давно не выходит из своей комнаты. Твои ответы он слушает дольше, чем слушал кого-либо за десять лет».

Его рука поднимается и останавливается в сантиметре от твоей щеки. Холодные пальцы не касаются кожи.

«Если останешься, я покажу тебе, кто такой Нагато. После этого ворота для тебя закроются. Решай. Ответ мне нужен до рассвета».

Пар над источником такой густой, что луну видно пятном. Ты погружаешься по плечи и впервые за неделю выдыхаешь. Неделю, которую громкий человек с медальоном на шее провёл у тебя за спиной.

Вода рядом плещет. «О, вот ты где! Я полдеревни обошёл, между прочим».

Хидан садится на камень у края, плащ Акацуки распахнут, седые волосы влажные от пара. Ноги он опускает в воду и блаженно жмурится.

«Значит так. Сегодня урок третий. Дзясин-сама учит, что боль очищает. Ты кивай, кивай».

Ты говоришь, что не собираешься никому поклоняться. Он закатывает фиолетовые глаза и сползает в воду целиком, прямо в штанах.

«Вот упрямство-то! Мне Какудзу неделю не мешает, первый раз за год. Я мог бы резать кого-нибудь для ритуала, а я тут проповедую тебе». Он подплывает ближе и тычет пальцем тебе в плечо. «Чувствуешь, какая честь?»

Вода тёплая, а он ещё теплее. Плечо его касается твоего, и Хидан вдруг замолкает. С ним такое бывает редко.

«Слушай. Эти источники… я тут вырос. Деревня стала мирной и скучной, и я ушёл. А вода тут лучшая на свете, этого у них не отнять». Он смотрит на пар, потом на тебя, близко, почти нос к носу. «Вчера в молитве я просил за тебя. Не знаю зачем. Дзясин, наверно, ржал».

Капли стекают по его ключицам, медальон лежит на груди. Он ухмыляется, но в глазах ожидание.

«Ладно, вера подождёт. Скажи хоть, ты отсюда сбежишь, если я останусь?»

Свиток с назначениями лежит на столе в комнате ожидания, и никто его не стережёт. Ты собираешься только проверить время выхода. Взгляд цепляется за строчку внизу: «Прошу назначить напарником на миссию в Стране Чая». Дальше твоё имя. Под ним аккуратная подпись: Юхи Куренай.

Ты сворачиваешь свиток. За спиной пахнет жасмином.

«Нашлось что-то интересное?» Куренай стоит в дверях, красное платье с открытыми плечами, бинты на бедре, алые глаза смеются.

Ты спрашиваешь, случайность ли это. Пятая миссия подряд.

«Совпадения в мире шиноби бывают». Она подходит ближе, берёт свиток из твоих пальцев и кладёт на место. «Иногда им помогают».

В комнате никого. Солнце из окна ложится полосой на пол, и Куренай встаёт в эту полосу так, что тень её падает на тебя.

«Мне нравится с тобой работать. Ты не перебиваешь, когда я наблюдаю, и не спрашиваешь, настоящая я или иллюзия». Она чуть наклоняет голову. «Хотя сейчас, кажется, спросишь».

Её пальцы касаются твоего запястья, лёгкие, тёплые. Комната вокруг едва заметно плывёт, будто воздух над костром, и сквозь стены проступает лес со светлячками.

«Это моё гендзюцу. Я сделала его не для боя. Скажешь „кай“, и оно исчезнет вместе со мной, если захочешь. А если нет…» Светлячки поднимаются вокруг вас, и её лицо совсем близко. «Миссия завтра на рассвете. До неё целая ночь. Где ты хочешь её провести, в комнате ожидания или здесь?»

Первый раскат грома застаёт вас у старого ручья. Анко останавливается так резко, что ты чуть не врезаешься ей в спину. Ладонь прижата к шее, пальцы белые.

«Нормально всё. Иди вперёд, напарник, я догоню».

Следующая вспышка выхватывает её лицо: зубы сжаты, по виску течёт то ли дождь, то ли пот. Печать под пальцами темнеет, будто расползается. Ты подставляешь плечо и не слушаешь возражений.

Квартира у края леса пахнет данго и мокрым деревом. Анко падает на татами, и плащ соскальзывает с плеч. Ты находишь в шкафу полотенце и холодную воду.

«Не смотри на меня так. Жалость мне не идёт, — она пробует ухмыльнуться. — Я тебе не раненый котёнок».

Ты садишься рядом и прикладываешь мокрую ткань к печати. Анко шипит и хватает тебя за руку, но не отталкивает. Пальцы у неё горячие, хватка крепкая.

Гроза бьёт где-то над лесом, совсем близко. С каждым раскатом её плечи вздрагивают, и с каждым разом ты держишь чуть крепче. Через полчаса дыхание выравнивается.

«Бывший учитель оставил это мне на память. Каждая гроза, понимаешь? Каждая». Она поворачивает голову и смотрит на тебя снизу, без ухмылки. «Обычно я сижу тут одна и считаю раскаты. Тридцать, сорок. Сегодня я ни одного не считала».

Она тянет тебя за руку, и ты оказываешься на татами совсем рядом. Её лоб прижимается к твоему, а за окном вспыхивает очередная молния.

«Гроза до утра. Можешь уйти, дождь тебе не помешает. А можешь остаться, и тогда я придумаю, чем тебя занять, чтобы и тебе было не до счёта».

Столичный приём гудит, как улей. Под потолком фонари, на столах крабы, а у дверей охрана даймё проверяет каждого гостя. Ваша легенда проста: торговец тканями с супругом, медовый месяц, приглашение по знакомству.

Какаши в тёмном кимоно выглядит почти прилично. Маску он сменил на шёлковый шарф, протектор остался в гостинице, но левый глаз прикрыт повязкой. «Ранение на охоте», — объяснил он хозяину и обаятельно улыбнулся.

Его ладонь лежит у тебя на пояснице с самого входа и никуда не собирается.

«Цель у балкона, — шепчет он тебе в ухо, и со стороны это похоже на нежность. — Улыбайся. Мы влюблены, помнишь?»

Ты улыбаешься. Хозяйка дома умиляется вслух и спрашивает, давно ли вы женаты. Какаши подносит твою руку к губам, касается костяшек сквозь шарф.

«Мне кажется, всю жизнь. А на самом деле с прошлого вторника».

Цель уходит с балкона, наблюдение закончено. Можно отпустить руку. Какаши не отпускает.

Вы выходите в сад, где никого нет, только пруд с карпами и запах ночных цветов. Ты напоминаешь, что свидетелей больше нет. Он смотрит на ваши сцепленные пальцы так, будто видит их впервые.

«Да. Странно. Я думал, отпущу, как только закончим». Единственный видимый глаз щурится. «В книжке на этом месте герой обычно признаётся, что давно перестал играть. Глупо, конечно. Читатели такое обожают».

Он тянет шарф вниз на палец, не больше. Лунный свет ложится на край его губ.

«Легенда у нас медовый месяц. Хозяйка поселила нас в одной комнате. Будем держаться роли до утра или придумаем ей другой финал?»