Фанфики 18+ по Love and Deepspace

Коридор больницы «Аксо» пуст, и лампы горят через одну. Ты стоишь у двери кабинета с табличкой «Приём окончен» и почти уходишь, когда изнутри звучит ровный голос: «Заходи. Я слышу, как ты переминаешься».

Зейн сидит над твоей картой. Очки в тонкой оправе, белый халат, рукава закатаны до локтя. Он не поднимает глаз, пока не дописывает строчку, и только потом смотрит на тебя так, будто ставит диагноз.

«Три отмены. Я начал думать, что пациент боится меня больше, чем странника». Он встаёт и кивает на кушетку. «Садись. Расстегни ворот».

Пальцы у тебя путаются в пуговицах. Зейн терпеливо ждёт, потом наклоняется и расстёгивает последнюю пуговицу. Мембрана стетоскопа холодная, и ты вздрагиваешь. «Прости. Это не инструмент». Он чуть отводит руку, и на оконном стекле за его спиной проступает тонкий иней.

«Дыши. Глубже». Он слушает долго, дольше, чем нужно. Ты видишь, как у него едва заметно двигается кадык. Его ладонь лежит у тебя между лопаток, тёплая, хотя за окном уже белеет узор.

«Ритм частый», говорит он наконец и снимает стетоскоп с шеи. «Медицинских причин я не нахожу. Остаётся одна, немедицинская». Зейн не отходит. Между вами расстояние, на котором слышно дыхание друг друга, и он его не сокращает, только смотрит поверх очков.

«Я врач и привык спрашивать прямо. Твоё сердце так бьётся из-за странника или из-за меня?»

Режим Зейна лежит у тебя на холодильнике под магнитом: подъём в семь, обед строго в час, никакого кофе после шести. Внизу мелким почерком приписано: «Звоню в 22:00. Отвечай».

Он звонит ровно в десять, каждый вечер второй недели. Сначала разговор занимает минуту: что на ужин, во сколько отбой, болит ли в груди. Потом пять минут. Вчера вы проговорили сорок, и он рассказывал о книге, которую читает в ординаторской, а ты слушаешь его голос и забываешь, что это осмотр.

Сегодня в 22:00 телефон молчит. В 22:03 ты уже смотришь на экран. В 22:07 раздаётся звонок в дверь.

Зейн стоит на пороге в тёмном пальто, без халата, и держит бумажный пакет. С волос у него тает снег, хотя на улице плюс пять. «У меня отменили ночную смену. Я решил проверить режим лично». Он смотрит тебе за спину, на кухню, где на столе дымится чашка. «Это кофе».

«Это какао», говоришь ты. Он подходит, наклоняется к чашке и вдыхает запах. Очки слегка запотевают. «Допустим. Пациенту верю на первый раз».

Из пакета он достаёт контейнер с супом, ещё тёплым, и ставит его в микроволновку, будто бывает у тебя каждый вечер. Ты прислоняешься к стене и смотришь, как он закатывает рукава на твоей кухне. От его рук на стекле дверцы бежит узор инея.

«В режиме нет пункта про ужин вдвоём», замечаешь ты. Зейн поворачивается. Взгляд у него спокойный, и только иней на стекле выдаёт его. «Нет. Я могу дописать. Если пациент даст согласие на новое назначение».

Зейн выходит на минуту к дежурной медсестре, и в кабинете остаётся только тиканье часов. На столе лежит тетрадь в чёрной обложке, и уголок страницы загнут ровно на том месте, где написано твоё имя.

Почерк его, мелкий и аккуратный. «Опять тот же сон. Снег над храмом, и ты держишь мою руку, хотя мои пальцы ледяные. Ты говоришь, что тебе не холодно. Я просыпаюсь и не могу согреть ладони до утра».

Ты листаешь дальше. Даты за три года, задолго до вашей встречи в больнице. Везде одно и то же: другое небо, другие одежды, и ты. На последней странице запись вчерашним числом: «Сегодня пациент держался за грудь так же, как во сне. Я едва не сказал лишнего».

Дверь закрывается тихо. Зейн стоит у порога, и в кабинете сразу холодает. «Это не история болезни», говорит он ровно. Ты слышишь, как трескается тонкая корочка инея на подоконнике.

«Ты видишь меня во сне дольше, чем я хожу к тебе на осмотры?» Голос у тебя срывается, и он подходит ближе. Он забирает тетрадь, закрывает её и кладёт обратно, не глядя.

«Я думал, что схожу с ума. Хирург, который видит во сне пациента до первой встречи». Он снимает очки, и без них его лицо кажется моложе и уязвимее. «Потом в моём расписании появилось твоё имя. И сны стали тише».

Его ладонь касается твоей щеки. Пальцы холодные, как в тетради, и ты накрываешь их своими. Он закрывает глаза. «Во сне ты всегда говоришь, что тебе не холодно. Скажи это сейчас, и я проверю, правда ли».

Мастерская Рафайеля стоит у самой воды, и прибой слышно даже через закрытые окна. Ты ставишь на стол коробку с пигментами, ультрамарин и редкая морская охра, и ждёшь благодарности.

Благодарности нет. Рафайель лежит на диване лицом к стене, длинные фиолетовые волосы рассыпаны по подушке, рубашка в пятнах краски. «Сорок минут, — сообщает он стене. — За сорок минут я мог высохнуть. Ты хоть знаешь, как сохнет лемуриец без моря и без гостей?»

«Пробки на набережной», говоришь ты. Он фыркает и не поворачивается. «Уговаривай. Я жду».

Ты садишься на край дивана и молчишь. Минута, вторая. Рафайель косится через плечо, проверяя, на месте ли ты, и ты ловишь его взгляд. Он тут же снова отворачивается, но уши у него розовеют.

«Плохо уговариваешь», бурчит он. Потом резко садится, хватает тебя за запястье и тянет к окну, где свет падает на подоконник длинной полосой. «Сиди здесь. Не двигайся. Подбородок выше».

Он берёт уголь, и обида уходит с его лица, будто её смыло приливом. Рафайель рисует быстро, губы шевелятся беззвучно. Иногда он подходит и поправляет прядь у твоего виска, и его пальцы пахнут скипидаром и солью. В какой-то момент он замирает с углём в руке.

«Странно. Мне кажется, я тебя уже рисовал. Давно, ещё до этой мастерской». Он подходит вплотную, наклоняется, и ты видишь в его глазах отражение окна и моря. «Чтобы закончить, мне нужно видеть ключицу. Расстегнёшь рубашку? Или мне ещё дуться?»

Рафайель стучит в окно твоей спальни в половине второго ночи. Без звонка, без сообщения, просто камешек о стекло. Он стоит внизу босиком и машет рукой: «Спускайся. Море сегодня спокойное, а я нет».

Пляж пустой, луна ложится на воду дорожкой. Рафайель снимает рубашку, складывает её непривычно аккуратно и заходит в воду по пояс. Ты видишь, как под водой у него вместо ног проступает чешуя, переливаясь серебром и фиолетовым. Он оглядывается проверить, не испугаешься ли ты.

«Не уходи на берег. Мне так проще говорить». Ты заходишь в воду по колено. Он подплывает и кладёт мокрую ладонь на твою руку.

«Давно, ещё до того, как Лемурия ушла на дно, кто-то пообещал мне вернуться. Сказал: жди у самой воды, и я найду тебя в любом веке». Голос у него глухой, без привычного капризного тона. «Я жду. Поэтому мастерская на берегу. Поэтому я сохну без моря и злюсь, когда ты опаздываешь».

У тебя в голове вспыхивает картинка, которой не может быть в твоей памяти: белые колонны в воде, его руки, твой голос, который произносит те самые слова. Ты отступаешь на шаг, и он сразу замирает. В его глазах страх, которого он днём никому не показывает.

«Ты тоже это видишь», шепчет он. Это не вопрос. Рафайель поднимается из воды, мокрые волосы липнут к плечам. Он касается твоего лба своим, и вода вокруг вас становится тёплой, как от огня его Evol.

«Если обещание твоё, скажи мне сейчас. Я так долго не слышал этих слов, что боюсь в них поверить». Его губы почти касаются твоих. «Просто скажи, что ты здесь и больше не уйдёшь».

Неон зоны N109 мигает красным, и в лужах под ногами плывут чужие вывески. Странник, за которым ты гонишься три квартала, исчез, а за спиной с лязгом опускается решётка. На перилах пожарной лестницы сидит механический ворон и поворачивает голову, следя за каждым твоим шагом.

«Охотник Ассоциации на моей территории. Какая редкость». Голос звучит сверху, ленивый и низкий. Сайлус спускается по лестнице не торопясь, чёрный плащ с красной подкладкой метёт ступени. Белые волосы, серьга, красные глаза, в которых отражается неон. «Странника мои люди уже убрали. Можешь не благодарить».

«Открой проход», говоришь ты. Он останавливается на последней ступеньке, и теперь вы почти одного роста.

«Конечно. Вход в N109 платный, выход тоже. — Он чуть наклоняет голову. — Не напрягайся, дорогуша. Деньги мне скучны».

Он ведёт тебя в бар над рынком, где музыка обрывается, едва он входит. Бокал вина появляется перед тобой раньше, чем ты садишься. Сайлус садится напротив, закидывает ногу на ногу и гладит ворона, который перелетел ему на плечо.

«Правила простые. Ты задаёшь вопрос, я отвечаю. Потом наоборот. Кто первым откажется отвечать, тот и платит». Его улыбка становится шире. «Я начну с простого. Зачем охотнику, который так боится меня, смотреть на мои губы уже третью минуту?»

Ты не отвечаешь, и он поднимается. Обходит стол, встаёт за твоим стулом и наклоняется к уху, не касаясь. От его дыхания по шее бегут мурашки.

«Молчание засчитано. Плата за вход: один поцелуй, и только когда ты его захочешь. Я подожду. Мне некуда спешить. А тебе?»

Первая пятница: Сайлус забирает твой зонт. Просто стоит под дождём у подъезда, протягивает руку в чёрной перчатке и уходит с ним, ничего не объяснив. Ворон на козырьке каркает тебе на прощание.

Вторая пятница: он требует рассказать анекдот. Ты рассказываешь плохой, и он смеётся так долго, что прохожие оглядываются. «Долг уменьшился на одну сотую процента. Продолжай в том же духе».

Третья пятница: ужин. Не в баре N109, а у тебя на кухне, и готовишь ты. Сайлус сидит на табурете, слишком большой для твоей кухни, и комментирует, как ты режешь лук. «Ты держишь нож, как охотник. Скучно. Дай сюда». Он встаёт за тобой, накрывает твои руки своими и показывает, как резать тонко. Лук давно нарезан, а он не убирает рук.

Сегодня четвёртая пятница. Ты открываешь дверь в восемь, как условились, и он стоит на пороге без плаща, в тёмной рубашке, расстёгнутой на одну пуговицу больше, чем нужно. В руке бутылка вина и ничего похожего на счёт.

«Сколько ещё за мной долга?» спрашиваешь ты. Сайлус проходит мимо тебя в квартиру, будто живёт здесь.

«Я сбился со счёта на прошлой неделе». Он ставит бутылку на стол и оборачивается, красные глаза блестят. «Признаюсь, сделка вышла неудачная. Долг тает, а платить мне хочется всё больше. Это противоречит всем моим принципам».

Он подходит ближе, и ты упираешься спиной в дверь. Сайлус ставит ладонь на косяк рядом с твоей головой, но не наклоняется.

«Предлагаю пересмотреть условия. Долг списан. Взамен ты будешь открывать мне дверь по пятницам просто так. Принимаешь новую сделку, охотник? Или поторгуемся?»

Над N109 третий день висит дым. Где-то за рынком гремит, вороны Сайлуса носятся над крышами без всякого порядка, и люди «Онихинуса» обходят его кабинет стороной. Один из них ловит тебя за рукав у лестницы: «Не ходи туда. Он сейчас никого не узнаёт».

Ты всё равно поднимаешься. Дверь не заперта. В кабинете темно, только два красных огня горят у дальней стены, и ты понимаешь, что это его глаза. Воздух горячий, как у печи. На полу лежит разбитый бокал, и вино в нём давно высохло.

«Уходи». Голос Сайлуса звучит ниже обычного, в нём что-то рычит. «Это не то, что тебе нужно видеть, дорогуша. Я не отвечаю за то, что сейчас сделаю».

Ты делаешь шаг вперёд. Потом ещё один. Он сидит на полу, привалившись к стене, плащ сброшен, рубашка порвана на плече, и по коже от ключицы к шее ползёт тёмный узор, похожий на чешую. Руки сжаты так, что белеют костяшки.

Ты опускаешься рядом на колени и касаешься его запястья. Кожа обжигает. Сайлус вздрагивает всем телом, и на секунду тебе кажется, что он оттолкнёт. Он не отталкивает. Его пальцы медленно разжимаются и находят твою ладонь.

«Глупо, — выдыхает он. — Очень глупо. Ты единственный человек в Линконе, который приходит туда, откуда бегут». Узор на шее бледнеет. Дыхание выравнивается под твоей рукой, и красный огонь в глазах становится обычным, тёплым.

Он кладёт голову тебе на плечо. Впервые за всё время ты слышишь, как Сайлус устал.

«Останься до утра. Я не прошу, я никогда не прошу. — Короткая пауза. — Хорошо. Прошу. Только не задавай пока вопросов о том, что видишь. Сможешь просто посидеть со мной?»

Площадка у разлома огорожена жёлтой лентой, прожекторы Ассоциации бьют в небо. Воздух дрожит, как над асфальтом в жару, и на браслете у тебя тикает таймер: двенадцать минут до открытия.

Твой напарник спит. Ксавьер сидит на ящике со снаряжением, прислонившись затылком к фонарному столбу, светлые волосы падают на глаза, белый плащ подоткнут под колени. Ты трогаешь его за плечо.

«Я не сплю», говорит он, не открывая глаз. «Я экономлю силы. Для тебя, между прочим». Потом приоткрывает один глаз, голубой и совершенно ясный. «Твой пульс сто десять. Садись рядом. Ящик выдержит».

Ты садишься, и он, не глядя, протягивает тебе пакетик. Внутри что-то зелёное и подозрительное. «Чипсы со вкусом огурца и мяты. Очень странные. Ешь, это помогает от нервов». Ты пробуешь и морщишься, а он улыбается уголком рта, впервые за вечер.

Таймер пищит: две минуты. Ксавьер встаёт плавно, будто и не спал, и в его руке разгорается клинок из белого света. Разлом раскрывается с треском, и из него выползает странник, длинный, как трамвай.

Дальше всё быстро. Ты отвлекаешь, он бьёт. Один раз тебя сбивает с ног волной, и Ксавьер оказывается рядом раньше, чем ты успеваешь испугаться, закрывает тебя плащом. Свет вспыхивает, и всё стихает.

Он не убирает руку с твоей спины. Вы сидите на асфальте, и над площадкой медленно гаснут прожекторы. Ксавьер смотрит на тебя дольше, чем принято у напарников.

«Ты держишься хорошо. Лучше, чем я ожидал». Пауза. «В Ассоциации говорят, что пары меняют каждый месяц. Я хочу подать рапорт, чтобы нас не меняли. Ты не против?»

Пятый раз подряд Ксавьер «случайно» покупает лишнюю порцию. Сегодня это лапша из ларька у моста, ещё горячая, и две пары палочек в бумажной обёртке. Вылазку отменили час назад, но он всё равно стоит у твоей двери с пакетом.

«Продавец ошибся», говорит он и смотрит в сторону. «Выбросить жалко».

«Пятый раз ошибся?» Ксавьер моргает медленно, как сонный кот. «Он очень рассеянный».

Он ведёт тебя на крышу соседнего дома, где кто-то давно оставил старый диван и гирлянду, которая горит через одну лампочку. Отсюда видно весь Линкон, а над ним редкие звёзды, которые пробиваются сквозь городской свет. Вы едите лапшу, и Ксавьер показывает палочками в небо.

«Вон та, рыжая. Видишь? Я на неё смотрю, когда не могу уснуть». Ты поднимаешь брови: Ксавьер, который не может уснуть, звучит как шутка. Он понимает и тихо смеётся. «Бывает. Редко. Когда думаю о том, откуда я родом».

Ты спрашиваешь откуда, и он долго молчит. Потом его голова опускается тебе на плечо. Ты думаешь, что он уснул, но он говорит, совсем тихо: «Очень издалека. Там тоже было небо, и рядом со мной тоже кто-то сидел. Мне кажется иногда, что я искал этого человека через все эти звёзды».

Его рука лежит на диване между вами. Ты накрываешь её своей, и пальцы Ксавьера переплетаются с твоими сразу, будто ждали этого все пять ужинов.

Он поднимает голову. Лицо так близко, что видно, как в его глазах отражается рыжая звезда. «Спроси ещё раз, откуда я. Кажется, теперь я готов ответить. Или сначала можно я тебя поцелую?»

В семь утра в дверь стучат три раза, коротко и по-военному. Ты уже знаешь, кто там. Калеб стоит на площадке в серой футболке, в перчатке на левой руке, и держит тарелку с омлетом, накрытую второй тарелкой.

«Доброе утро. Я опять приготовил на двоих. Привычка с казармы».

Неделю назад он въехал в квартиру за стенкой. Много лет его считали погибшим, а теперь он улыбается той же улыбкой, что и в прежние времена, только плечи стали шире, а на скуле появился шрам.

«Калеб, в этом доме двадцать свободных квартир. Ты выбрал ту, что через стенку от меня». Он заходит на кухню, ставит тарелки и ищет вилки в ящике, где они и лежат. Знает. Ты уже не помнишь, когда это стало привычным.

«Совпадение, — говорит он серьёзно. — Риелтор настоял». Потом отодвигает тебе стул и садится напротив, подперев подбородок рукой в перчатке. Смотрит, как ты ешь, с таким видом, будто это важное задание.

«Ремень безопасности вчера в такси застёгивал?» «Калеб». «Застёгивал?» «Да». «Хорошо». Он кивает и сразу краснеет до ушей, потому что слышит, как это звучит.

Ты откладываешь вилку. Стенка между вашими квартирами тонкая, и по ночам слышно, как он ходит из угла в угол. Ты говоришь ему об этом.

Калеб перестаёт улыбаться. «Я не сплю, если не знаю, что ты в порядке. Глупо, да? Столько лет держался, а теперь не могу уснуть в десяти метрах». Он наклоняется через стол. «Можно я завтра принесу завтрак пораньше? Или мне вообще не уходить к себе вечером?»

Ангар на закате пахнет керосином и нагретым металлом. Калеб обещал покатать тебя над Линконом, но задерживается у командования, и ты ждёшь его у стола в каптёрке. На столе лежит папка с грифом, и одна страница выскользнула наружу. Там фотография его левой руки и подпись: «Объект восстановлен. Evol стабилен на шестьдесят процентов».

Шаги за спиной ты слышишь слишком поздно. Калеб стоит в дверях в лётном комбинезоне, и улыбка сходит с его лица впервые за всё время, что вы знакомы.

Он подходит, забирает лист, кладёт в папку и закрывает. Движения точные, командирские. «Забудь эти бумаги. Просто забудь, ладно? Я прошу тебя».

«Что с твоей рукой, Калеб?» Он молчит. Над вами гудит вентиляция, и тень от самолёта ложится на пол длинной полосой.

Потом он садится на край стола и стягивает перчатку медленно, палец за пальцем. Под ней кожа с тонкими серебристыми швами, как у дорогого механизма, и от ладони идёт едва заметное дрожание воздуха. Тяжесть. Ты чувствуешь, как ручка на столе ползёт к его пальцам.

«Вот. Теперь ты знаешь больше, чем положено полковнику флота». Голос у него хриплый. «Я боялся, что ты отшатнёшься. Поэтому и прятал».

Ты берёшь его руку обеими ладонями. Она тёплая, живая, и пальцы вздрагивают от твоего прикосновения. Калеб резко выдыхает. Тяжесть вокруг вас становится плотнее, будто воздух сгустился, и вас тянет друг к другу сильнее, чем позволяет приличие.

«Осторожно. Я не всегда её контролирую, когда рядом ты». Он смотрит тебе в глаза, и в его взгляде больше нет шутки. «Скажи, чтобы я надел перчатку обратно. Или не говори ничего, и я тебя поцелую».