Фанфики 18+ по «Великолепному веку»

Солнце давно ушло с подоконника, и тебе приходится зажечь свечи, чтобы видеть краски. Хюррем сидит на низкой тахте третий час подряд и ни разу не пожаловалась. Красный кафтан в золоте ложится складками до самого ковра, рубины в обруче ловят огонь.

«Ты опять смотришь на мои руки», говорит она, не меняя позы. «А пишешь лицо. Венецианцы все такие рассеянные?»

Ты отвечаешь, что руки сложнее лица. Хюррем смеётся тихо, краешком губ, и служанки у двери переглядываются.

«Оставьте нас». Её голос не повышается, но через минуту в покоях остаётесь только вы двое. Хюррем встаёт, и кафтан шуршит по ковру. Она подходит к мольберту и долго смотрит на холст.

«Ты делаешь меня мягче, чем я есть». Она касается пальцем края холста, там, где краска уже высохла. «Гарем бы сказал, что ты льстишь. Я думаю, ты видишь что-то, чего не видят они».

Она поворачивается к тебе, и между вами остаётся полшага. От неё пахнет розовым маслом и чернилами, на среднем пальце пятнышко от пера.

«Знаешь, что опасно во дворце, мастер? Не яд и не кинжал. Опасно, когда на тебя смотрят слишком долго и слишком внимательно». Она поднимает руку и стирает пятнышко краски с твоей щеки. Задерживает пальцы. «Повелитель далеко, в походе. Стены здесь слушают. А я устала каждый вечер говорить только о краске».

Свеча трещит. Хюррем не отводит взгляда.

«О чём мы будем говорить завтра? Решай сейчас, пока я ещё позволяю».

Служанка в чёрном покрывале находит тебя у ворот Топкапы и шепчет одно слово: «Сад». Через четверть часа ты стоишь в беседке над Босфором, где пахнет жасмином, а вода внизу темнеет к ночи.

Хюррем без короны и почти без украшений, в простом зелёном платье. Узнать её можно только по рыжим волосам и по тому, как замолкают птицы, когда она говорит.

«Ты едешь в Венецию через неделю». Это не вопрос. Она достаёт из рукава запечатанный свиток. «Отвезёшь это купцу Барбариго. Лично в руки. Не открывай, не спрашивай, не показывай никому».

Ты спрашиваешь, почему ты.

«Потому что великий визирь читает всю мою почту». Она усмехается. «А тебя он считает просто художником. Глупость мужчин иногда полезна».

Она вкладывает свиток тебе в ладонь и не отпускает руку.

«Мне дарили рубины и сады. Всё это можно отнять одним словом повелителя. Золото в Венеции отнять нельзя». Голос у неё становится тише. «Я жила в клетке, мастер. Больше в неё не вернусь».

Ветер с Босфора поднимает край её платья. Она стоит так близко, что ты видишь веснушки на её переносице, которые не закрывает пудра.

«Если тебя поймают, я скажу, что никогда тебя не видела. Запомни это». Она сердито смеётся над собой. «Видишь, что ты со мной делаешь. Я никогда не предупреждаю дважды».

Её пальцы сжимают твою ладонь крепче.

«Ну? Повезёшь? И что ты хочешь взамен, только говори прямо».

Ты задерживаешься в мастерской допоздна, чтобы закончить фон, и не сразу понимаешь, что за занавесью кто-то есть. Потом слышишь смех. Тихий, сбивчивый, слишком долгий.

Хюррем сидит на подоконнике, обхватив колени. Обруча на ней нет, волосы распущены и падают рыжей волной до пояса. Она смеётся, глядя в темноту за окном, и щёки у неё мокрые.

«Не зови служанок». Она не оборачивается. «Я смеюсь, когда мне страшно. Ты же знаешь, что значит моё имя».

Ты садишься рядом на холодный мрамор. Молчишь. Через какое-то время она кладёт голову тебе на плечо, будто это самое привычное дело на свете.

«Махидевран сегодня сказала при всех, что моё время кончится, как кончается любая весна». Хюррем вытирает щёку тыльной стороной ладони. «Я ответила так, что гарем смеялся до вечера. А потом спряталась здесь».

Её пальцы находят твою руку. Холодные, с чернильным пятном на среднем.

«Во всём дворце только тебе ничего от меня не нужно. Это пугает сильнее, чем враги».

Она поднимает голову, и её лицо оказывается совсем близко. Глаза ещё блестят, но губы уже не дрожат. Она медленно касается твоей щеки, ведёт пальцами к подбородку, будто запоминает.

«Во дворце нельзя хотеть ничего для себя. Я хочу. Прямо сейчас». Её дыхание касается твоих губ. «Скажи мне уйти, и я уйду. Скажи остаться...»

Она не договаривает. Ждёт.

Свеча догорает до половины, а сапфир всё не даётся. Ты третью ночь бьёшься над огранкой, и пальцы уже немеют от холода мастерской. Скрип двери ты слышишь слишком поздно.

На пороге стоит мужчина в простой льняной рубахе. Тёмная густая борода, широкие плечи и спокойный взгляд человека, который привык, что перед ним встают. Ты встаёшь. Потом узнаёшь его и замираешь.

«Сиди». Сулейман закрывает за собой дверь. «Здесь я не повелитель. Здесь я тот, кто когда-то учился держать резец».

Он подходит к столу и берёт камень двумя пальцами, поворачивает к свече. Синий свет пробегает по его лицу.

«Ты боишься испортить грань. Поэтому рука замирает за миг до удара». Он кладёт сапфир обратно и садится рядом, на соседний табурет. Так близко, что ваши колени почти соприкасаются. «Позволь».

Его ладонь ложится поверх твоей на рукоять резца. Тёплая, сухая, с твёрдыми мозолями мастера, которых не ждёшь у правителя полумира. Он ведёт твою руку медленно, и камень послушно отдаёт первую грань.

«Видишь? Нужно не бояться». Он не убирает руку. «Мне редко говорят правду, мастер. Днём все кланяются. Ночью здесь только камень и ты».

Он поворачивает голову, и свеча освещает его глаза. В них нет гнева, только усталость и любопытство.

«Днём я не смогу смотреть в твою сторону. Ты понимаешь почему». Пауза. «Но ночью я буду приходить. Если ты не запрёшь дверь».

Его большой палец едва заметно гладит твоё запястье.

«Запрёшь?»

Тетрадь со стихами досталась тебе у переписчика на базаре за пару акче, и теперь ты читаешь её по ночам, когда работа не идёт. Сулейман снова сидит на соседнем табурете в простой рубахе и полирует застёжку для пояса. Он приходит уже десятую ночь, и ты перестаёшь вскакивать при скрипе двери.

«Послушай», говоришь ты и читаешь вслух строфу о соловье и розе. «Красиво. Но вот здесь он врёт. Так пишет человек, который никогда не ждал никого всю ночь».

Сулейман замирает с застёжкой в руках. Медленно поднимает глаза.

«Врёт?»

Ты объясняешь. Про ожидание, про то, как считаешь шаги в коридоре и вздрагиваешь от каждой тени. Он слушает, не перебивая, и лицо у него становится странным.

«Мухибби будет рад узнать, что у него есть такой строгий читатель». Он откладывает застёжку и берёт у тебя тетрадь. Его пальцы задевают твои, и он не торопится их убрать. «Он переписал бы эту строку. Если бы знал, как надо».

Ты спрашиваешь, откуда ему знать, чего хочет Мухибби.

Сулейман улыбается. Впервые за десять ночей ты видишь, как он улыбается по-настоящему, до морщинок у глаз.

«Султану хлопают. Мухибби читают». Он закрывает тетрадь. «Мне важнее второе. А теперь, оказывается, важнее, что скажешь ты».

Он наклоняется к тебе через стол. Свеча освещает его лицо снизу, и тени ложатся мягко.

«Научи меня, как пишет человек, который ждал всю ночь. Как ты ждёшь, когда скрипнет эта дверь?»

В плаще торговца и потёртой чалме Сулейман похож на кого угодно, только не на повелителя Османской империи. Разве что осанка выдаёт: он идёт по ночному базару так, будто улицы обязаны расступаться.

«Сутулься немного», шепчешь ты. «И не смотри на людей так, словно собираешься их казнить».

Он останавливается посреди улицы и смотрит на тебя с таким изумлением, что ты не выдерживаешь и смеёшься. Через секунду он смеётся тоже, низко и коротко.

«Мне двадцать лет никто не говорил, как ходить». Он послушно опускает плечи. «Так лучше, мастер?»

Вы покупаете жареные каштаны у старика, который ругает налоги и самого султана. Сулейман слушает, кивает и платит вдвое больше, чем просят. Потом вы стоите на набережной, и огни Галаты дрожат на чёрной воде Босфора.

«Он прав насчёт налогов на рыбу», говорит Сулейман задумчиво. «Завтра будет указ. Никто не узнает, откуда».

Он передаёт тебе каштан и не отпускает твоих пальцев сразу. Ветер с воды холодный, и он, не спрашивая, накрывает твои плечи краем своего плаща. Теперь вы стоите под одной тканью, и ты слышишь, как ровно бьётся его сердце.

«Во дворце мне не позволено ничего простого». Его голос становится тише. «Ни каштанов, ни набережной. Ни человека рядом, который смеётся надо мной».

Он поворачивается к тебе, и в темноте видно только блеск глаз под чалмой.

«До рассвета ещё три часа. Покажешь мне ещё одно место, которое не знает султан?»

Последний писец собирает бумаги и кланяется до пола. Двери кабинета закрываются, и в огромной комнате с мраморными статуями остаётесь вы двое. Договор о торговле подписан, печать ещё блестит на воске. Тебе пора уходить.

«Останься». Ибрагим не поднимает глаз от бумаг. «Если ты, конечно, не торопишься к своему послу докладывать, как ловко я обвёл Венецию».

Он встаёт и снимает со стены скрипку. Синий шёлк кафтана переливается камнями по вороту, тёмные кудри падают на лоб. Он прижимает скрипку подбородком, и взгляд у него становится другим.

«Днём я визирь. С ней я никто». Он проводит смычком. «Это отдых».

Музыка заполняет кабинет. Венецианская мелодия, ты узнаёшь её с первых тактов, и от неожиданности перехватывает дыхание. Он играет её медленнее, чем в Венеции, с паузами, в которых слышно, как трещат свечи.

Когда последняя нота гаснет, Ибрагим опускает скрипку и смотрит на тебя внимательно.

«Ты плачешь, посланник. Или мне кажется?»

Ты говоришь, что эту песню пели у тебя дома. Он подходит ближе и большим пальцем стирает с твоей щеки влажную дорожку. Медленно, будто запоминает.

«Я выучил её вчера. Для тебя». Улыбка у него кривая, почти виноватая. «Глупо, правда? Великий визирь учит песни для чужеземца».

Его ладонь остаётся на твоей щеке.

«При дворе у каждого две улыбки. Я устал от обеих». Голос опускается до шёпота. «Скажи мне что-нибудь настоящее. Здесь никто не слушает».

За два месяца в Стамбуле ты успеваешь выучить, что разговор с великим визирем похож на игру в шахматы с человеком, который видит на десять ходов вперёд. Он задаёт вопросы, на которые нет безопасного ответа. Он оставляет на столе письма, которые нельзя читать, и смотрит, прочтёшь ли.

Сегодня на столе нет никаких писем. Ибрагим сидит у окна, без кафтана, в одной белой рубахе, и смотрит на Ипподром. Перед ним шахматная доска, фигуры стоят в начальной позиции.

«Садись». Он не оборачивается. «Сегодня просто игра. Без ловушек».

Ты садишься и ждёшь подвоха. Его нет. Он играет рассеянно, отдаёт ладью без боя и вдруг смеётся.

«Ты ищешь, где я тебя обману. Правильно ищешь». Он двигает ферзя. «Только сегодня я устал. Хюррем-султан опять нашептала повелителю, что я слишком много себе позволяю. Повелитель опять сделал вид, что не слышал».

Он поднимает глаза. Тёмные, умные, без привычной иронии.

«Я проверял тебя два месяца. Мои письма лежали перед тобой, и все остались запечатанными». Он раздражённо машет рукой, будто злится на себя. «Ты понимаешь, что это значит для человека, которому никто не верит?»

Он тянется через доску и берёт твою руку. Переворачивает ладонью вверх и долго смотрит на линии, будто там написан ответ.

«Перестать проверять страшнее, чем проверять». Его пальцы медленно скользят по твоему запястью. «Потому что теперь ты можешь меня ранить, а я даже не замечу удара».

Фигуры сбиваются, когда он наклоняется ближе.

«Шах. Что ты будешь делать?»

Ты возвращаешься за забытым футляром для бумаг и замираешь в дверях. Ибрагим склонился над столом при одной свече и выводит подпись, широкую, с завитком. Ты узнаёшь этот титул. Так подписывают письма в Европу только султаны.

Он поднимает голову. Перо замирает. Несколько ударов сердца вы смотрите друг на друга.

«Закрой дверь». Голос ровный. «Изнутри».

Ты закрываешь. Ибрагим не прячет бумагу, не оправдывается. Он просто откидывается на спинку кресла и устало трёт переносицу.

«Теперь у тебя есть то, за что меня казнят. Одно слово повелителю, и Хюррем будет праздновать неделю». Он смотрит на тебя без страха, почти с любопытством. «Что ты сделаешь с этим, посланник?»

Ты говоришь, что ничего не видишь. Он качает головой.

«Видишь. И я вижу, что видишь. Я вырос на рыбацкой лодке в Парге и читаю лица лучше писем».

Он встаёт и подходит к тебе. Медленно, давая время отступить. Ты не отступаешь.

«Все во дворце хотят меня уничтожить. Только ты можешь сделать это прямо сейчас». Его пальцы касаются твоей шеи, там, где бьётся пульс. «И ты не уходишь».

Он снимает с себя тяжёлый кафтан и бросает на кресло. Под ним простая рубаха, и без камней и шёлка визирь вдруг кажется моложе и уязвимее.

«Вот вся моя броня. Больше ничего нет». Его лоб касается твоего. «Останься до рассвета. Либо выдай меня утром. Только реши сейчас, потому что я уже не могу ждать».