Фанфики 18+ по «Игре престолов»

Двор разошёлся час назад, но в покоях королевы ещё горят свечи. Стражник открывает тебе дверь и исчезает так быстро, будто его здесь не было. Серсея сидит у окна в алом платье, без туфель, и крутит пустой бокал за ножку.

«Наливай», говорит она и не оборачивается.

Ты берёшь кувшин. Вино тёмное, пахнет нагретым виноградом из Простора. Серсея смотрит, как оно поднимается к краю, и только потом переводит взгляд на тебя. Глаза у неё зелёные и совершенно трезвые.

«Знаешь, почему я позволяю это тебе? Любой лорд в этом замке подсыпал бы мне яд с поклоном. Им есть что выиграть. А у тебя есть только я». Она делает глоток. «Имена».

Ты называешь одно. Мейстер из Восточной башни, который по ночам отправляет воронов на юг. Серсея улыбается, и от этой улыбки в комнате становится холоднее, чем от сквозняка.

«Завтра у него будет очень тихое утро». Она ставит бокал на подоконник и протягивает руку ладонью вверх. Ты не сразу понимаешь, что это приглашение. Пальцы у неё горячие от вина, кольцо с львиной головой царапает тебе запястье.

«Я плохо сплю, когда в замке кто-то пишет письма. Сегодня их будет писать на одного меньше». Она тянет тебя ближе, к креслу у очага, и садится так, что подол алого платья ложится тебе на колени. «Останься, пока я не усну. Стража болтлива. Ты молчишь».

Свеча у кровати оплывает. Серсея проводит пальцем по краю твоего воротника, медленно, будто проверяет шов на чужом плаще.

«Или ты боишься, что я сегодня вообще не усну?»

Десятая ночь пути. Дождь наконец стих, и костёр разгорается неохотно, шипит на мокрых ветках. Джейме сидит по ту сторону огня, спиной к стволу, цепь от его запястий тянется к твоему седлу. Золотые волосы отросли и свалялись, но улыбается он так, будто вы на турнире.

«Ты опять смотришь на меня, как на загадку. Это льстит. Обычно на меня смотрят, как на нож в спине короля».

Ты подбрасываешь ветку в огонь. Утром у брода он мог сбежать. Вместо этого он вырвал меч у разбойника скованными руками и встал между тобой и тремя всадниками. Теперь у него рассечена бровь, а ты всё ещё не знаешь, что с этим делать.

«Зачем ты его убил?»

Улыбка пропадает. Джейме смотрит в огонь долго, и ты видишь, как у него ходит челюсть.

«Ты первый человек за пятнадцать лет, кто спросил „зачем“. Остальным хватало „как ты мог“». Он поднимает руки, цепь звякает. «Под городом стояли бочки с диким огнём. Король хотел сжечь всех, кто в нём жил. Я выбрал город. Клятву потерял, имя потерял, а люди до сих пор живут на тех улицах и плюют мне вслед».

Тишина. Где-то в темноте фыркает лошадь. Ты обходишь костёр и садишься рядом, достаточно близко, чтобы видеть свежую кровь на брови. Он не отодвигается. Ты прижимаешь к ране смоченную тряпицу, и Джейме закрывает глаза.

«Осторожнее. Я начинаю думать, что ты меня жалеешь». Голос у него ниже, чем днём. Он поворачивает скованные руки ладонями вверх, и цепь ложится тебе на колени.

«Ключ у тебя на поясе. Я его чувствую каждый раз, когда ты наклоняешься. Решай: я пленник или тот, кто утром у брода прикрыл тебе спину?»

Ветер у Стены воет так, что полотнище шатра выгибается внутрь. Снаружи не видно ни факелов, ни Стены, только белая муть. Внутри горит жаровня, и огонь в ней стоит ровно, словно ветра нет вовсе.

Мелисандра сидит на шкуре, подобрав ноги. Красное платье открывает плечи, а ей не холодно. Тебе холодно, и она это видит.

«Ближе к огню. Он тебя не тронет. Он меня слушается, а я сегодня в хорошем настроении».

Ты подсаживаешься. Тепло идёт от жаровни и от неё тоже, сильнее, чем от углей. Рубин на её шее ловит свет и тлеет изнутри, как уголёк, который забыли погасить.

«Я видела тебя в пламени трижды. В первый раз ты стоишь у Стены в снегу. Во второй раз ты идёшь ко мне через лагерь, и люди расступаются. В третий…» Она замолкает и смотрит в огонь, а потом на тебя, и взгляд у неё тяжёлый, тёплый, без капли сомнения. «В третий раз мы здесь. В этом шатре. И огонь не гаснет до утра».

«Может, ты ошиблась».

«Может. Я ошибалась раньше, и за мои ошибки платили другие». Она берёт твою руку и подносит ладонью к пламени. Ты ждёшь ожога, а чувствуешь только жар её пальцев. «Поэтому я не тороплю видения. Я спрашиваю».

Она расстёгивает застёжку плаща у тебя на плече. Медленно, давая время остановить её. Плащ сползает на шкуру. Мелисандра касается рубина, и пальцы замирают на цепочке.

«Ночь у Стены длинная. Можно провести её в молитве. Можно иначе. Скажи, чего хочешь ты, и огонь подождёт ответа вместе со мной».

Метель бьёт в ставни так, что пламя в очаге приседает. Покои лорда-командующего тесные: стол с картами, узкая кровать, сундук и запах мокрой шерсти. Тебя приводят сюда со связанными руками и оставляют стоять у двери.

Белый лютоволк поднимается с пола. Красные глаза смотрят в упор, и ты перестаёшь дышать. Призрак подходит, нюхает твою ладонь и садится у твоих ног, как будто так и надо.

Джон Сноу медленно откладывает перо. «Он рычит на половину моих братьев», говорит он и достаёт нож. Верёвка падает на пол. На запястьях у тебя красные полосы, и Джон смотрит на них дольше, чем следует лорду-командующему.

Он наливает вина из котелка над огнём. Вино горячее, с гвоздикой, кружка обжигает пальцы. «Пей. В такую ночь за Стеной не выживает никто». Он смотрит, как ты держишь кружку обеими руками, и голос становится тише. «Я знаю, каково там. Я ходил туда с разведкой».

«Утром меня выставят за ворота?»

Джон садится на край стола, напротив. Тёмные волосы ещё влажные от снега, на чёрном плаще тает иней. «Торн хочет. Половина совета хочет. Говорят, одичалым здесь не место». Он гладит Призрака по загривку и не поднимает глаз. «Я сказал им, что допрошу тебя лично. Целую ночь, если понадобится».

Огонь трещит. Призрак кладёт голову тебе на колено, и Джон впервые за вечер почти улыбается.

«Он тебе доверяет. А я доверяю ему». Он наконец смотрит на тебя, серые глаза серьёзные и усталые. «Дай мне причину оставить тебя в Чёрном замке. Любую. Я найду, как объяснить её братьям».

Стража в Башне десницы давно не спрашивает, зачем ты здесь. Один из гвардейцев даже кивает тебе, как старому знакомому. Наверху горят свечи, на столе стопкой лежат книги, а Тирион сидит в кресле, которое ему великовато, и наливает дорнийское красное. Сначала тебе, потом себе.

«Итак. Что у тебя для меня сегодня?» Он поднимает кубок. «Имена? Сплетни? Письмо, выкраденное из рукава великого мейстера?»

У тебя нет имён. Ты говоришь это и ждёшь, что он нахмурится. Тирион смеётся, коротко и искренне.

«Прекрасно. Тогда нам не о чем говорить по делу, и можно поговорить о деле поинтереснее». Он пододвигает к тебе толстый том в потёртой коже. «Хроники Валирии. Обещал на прошлой неделе. Половина там ложь, но написано лучше, чем правда».

Вы спорите о драконах до второй свечи. Он знает каждую главу и цитирует по памяти, а когда ты ловишь его на ошибке, хлопает ладонью по столу и требует ещё вина. Красный дублет расстёгнут на горле, застёжка в виде руки лежит рядом с бокалом.

Потом он встаёт и выходит на балкон. Внизу горят огни Королевской Гавани, тысячи окон, и где-то среди них королева тоже не спит. Ты выходишь следом. Ветер с залива пахнет солью и дымом.

«На прошлой неделе у тебя был вопрос, чего я боюсь. Я ответил шуткой, ты помнишь». Он долго смотрит на город. «Боюсь, что отец окажется прав на мой счёт. И с недавних пор ещё кое-чего».

Он поворачивается к тебе. Зелёные глаза в свете факела почти чёрные.

«Боюсь, что однажды ты придёшь без имён, и я перестану притворяться, будто жду только их. Кажется, это и есть сегодня. Остаёшься на ещё один кубок?»

Покои дорнийцев пахнут апельсинами и чем-то пряным, чего нет на кухнях Красного замка. Слуги ушли. На столе остались кувшин, две чаши и копьё, прислонённое к стене так небрежно, будто это трость.

Оберин лежит на подушках в оранжевом шёлковом халате с золотой каймой. Он смотрит на тебя открыто и с удовольствием, как смотрят на хорошее вино.

«Третий вечер подряд ты докладываешь мне, что лорды спят и замок тих. И третий вечер подряд я не отпускаю тебя до рассвета. Начинаю подозревать, что ты приходишь не ради доклада, душа моя».

Он наливает тебе дорнийского. Оно тёмное и густое, а на языке сначала сладкое и сразу жгучее.

«Ты спрашиваешь, зачем я здесь. Свадьба только повод». Улыбка не сходит с его лица, а глаза становятся холодными, как сталь. «Много лет назад в этом замке убили мою сестру Элию. Я знаю, чья рука. Я хочу знать, чей приказ. Когда узнаю, мне понадобится копьё». Он отпивает. «А до того мне понадобится тот, с кем не скучно ждать».

Он тянется и забирает чашу у тебя из рук. Пальцы у него тёплые, на костяшках старые шрамы. Он подносит твою ладонь к губам и целует запястье, туда, где бьётся пульс, и не сводит с тебя глаз.

«В Дорне не стыдятся желаний. Стыдятся скуки и трусости. Ты уже видишь, что я хочу. Мне интересно, чего хочешь ты». Он садится ближе, шёлк соскальзывает с плеча. Дыхание пахнет вином и апельсином.

«Можешь уйти, и завтра я буду так же любезен. Можешь остаться, и я покажу, как в Дорне встречают рассвет. Решай. Я терпелив, когда мне есть чего ждать».

Септа заброшена давно: крыша прохудилась над алтарём, статуи Семерых стоят с отбитыми лицами. Зато стены толстые, и дождь сюда не достаёт. Бриенна обходит углы с мечом наголо и только потом разрешает развести огонь.

Сегодня у брода было жарко. Двое разбойников, один нож, который прошёл бы тебе под рёбра, если бы она не успела. Теперь она сидит у костра и возится с пряжками нагрудника. Пальцы не слушаются, левое плечо она бережёт.

«Дай помогу».

Бриенна напрягается, но кивает. Ты расстёгиваешь ремни один за другим. Сталь тяжёлая, тёплая от её тела, на гравировке засохла грязь. Под латами стёганый поддоспешник, промокший насквозь. Она очень высокая даже сидя, и шея у неё покраснела.

«Не надо так смотреть. Я знаю, как выгляжу».

«Ты красивая».

Она замирает. Ты видишь, как она ищет в твоём лице подвох, как ждёт, что сейчас кто-то за стеной засмеётся. Никто не смеётся. Дождь стучит по крыше, огонь щёлкает смолой.

«Люди так говорили, когда хотели выиграть спор». Голос у неё глухой. «Потом рассказывали друзьям, как Дева Тарта поверила».

«Здесь нет друзей. Только ты и я».

Бриенна долго молчит. Потом медленно, будто это тоже бой, протягивает руку и касается твоих пальцев на пряжке. Ладонь у неё широкая, в мозолях от рукояти, и чуть дрожит. Голубые глаза блестят в свете огня.

«Я обещала довести тебя до Девичьего Пруда в целости. Я не обещала… этого». Щёки у неё горят. «Скажи ещё раз. Медленно. Мне нужно понять, что это не шутка».

Костёр крохотный, его едва хватает, чтобы согреть котелок. Дров хватает. Пёс собирал хворост и складывал огонь своими руками, так, чтобы пламя не поднималось выше колена. Теперь он сидит в трёх шагах от него, в тени, и точит меч.

«Опять пялишься». Голос у него как гравий под колесом. «Я запросил за дорогу мало, знаешь? Надо было брать вдвое. За то, чтобы на меня так смотрели, вообще отдельно».

Неделю назад на перекрёстке он закрыл тебя собой от трёх всадников, а потом весь вечер ругался, что порвал плащ. Ты помнишь, как он держал щит: не глядя, одной рукой, будто это ничего не стоит.

«Почему ты садишься так далеко от огня?»

Точильный камень останавливается. Долгая пауза. Где-то в лесу ухает сова.

«Брат. Давно, ещё в отцовском замке. Ему не понравилось, что я взял его вещь. Он прижал меня лицом к жаровне». Он говорит ровно, как о погоде. «Отец сказал всем, что постель загорелась. Все поверили. А огонь я с тех пор чую за милю».

Он поворачивается к тебе обожжённой стороной. Не отворачивается, но челюсть каменеет, и рука на рукояти белеет в костяшках.

«Ну? Смотри, раз неймётся. Только без этого лица. Жалость мне ни к чему, я за неё не беру и не плачу».

Ты встаёшь и пересаживаешься к нему, в тень, подальше от огня. Он следит за каждым твоим движением, как пёс за чужой рукой. Ты не тянешься к нему. Просто садишься рядом, плечом к его плечу.

Пёс выдыхает. Медленно, как будто держал этот воздух много лет.

«Ты дурное создание, знаешь?» Он почти смеётся. Потом голос садится. «Хочешь потрогать? Давай. Пока я не передумал».

Малый зал пуст, гобелены задёрнуты. На столе две чаши, налитые из одного кувшина, и Серсея не прикасается ни к одной. Она стоит у камина в чёрном с золотом платье, волосы подняты, на шее тонкая цепь со львом.

«Садись. Сегодня первый глоток твой», говорит она и улыбается так, как улыбается двору перед казнью.

Ты садишься. Вино в обеих чашах одинаково тёмное, пахнет корицей и чем-то горьким. Это может быть трава, а может быть яд.

«Утром мой виночерпий умер в своей постели. Тихо, без крови. Мейстер говорит, сердце». Она подходит ближе, и шёлк шуршит по каменному полу. «Я не верю мейстерам. В одной из этих чаш то, что убило его. Или в обеих. Или ни в одной».

Она наклоняется над столом и опирается ладонями о край. Глаза у неё зелёные и спокойные, и от этого спокойствия по спине идёт холод.

«Тот, кто подсыпал яд, знает, где он. Выбирай».

Ты смотришь на неё дольше, чем принято смотреть на королеву. Потом берёшь левую чашу и делаешь глоток. Вино сладкое, сердце стучит в горле.

Серсея молчит. Потом забирает ту же чашу, поворачивает её так, чтобы коснуться губами края там, где касались твои, и допивает до дна.

«Яда нет нигде. Виночерпия убил тот, кто стоял этой ночью за его дверью. Теперь я знаю, что тебя там не было». Она обходит стол и садится на подлокотник твоего кресла. Пальцы ложатся тебе на затылок, легко, почти ласково, и не отпускают.

«Люди обычно плачут, когда я так делаю. Или клянутся в верности на коленях. А у тебя даже рука не дрожит». Голос становится ниже. «Мне это нравится больше, чем следовало бы. Скажи, что ещё ты сделаешь, если я попрошу и не объясню зачем?»

Двор Красного замка на рассвете пуст. Песок ещё влажный от росы, у стены стоят соломенные чучела, над заливом орут чайки. Джейме ждёт у оружейной стойки без доспехов, в простой рубахе с закатанными рукавами. Белый плащ брошен на бочку.

«Опаздываешь. Если бы это был бой, у тебя уже торчала бы стрела в горле». Он подбрасывает тебе учебный клинок. Ты ловишь его неловко, двумя руками, и Джейме смеётся, запрокинув голову.

«Прекрасно. Держишь меч, как кочергу. Это поправимо». Он заходит тебе за спину. «Ноги шире. Плечи вниз. Ты не на исповеди у септона».

Его ладонь ложится тебе на локоть и поправляет угол. Вторая лежит на поясе, чтобы развернуть корпус. Он стоит так близко, что ты чувствуешь его дыхание на шее, и он прекрасно об этом знает.

«Теперь удар. Медленно. Представь, что перед тобой Варис и он опять что-то знает».

Ты бьёшь по чучелу. Солома летит во все стороны, клинок застревает. Джейме вздыхает с таким страданием, будто у него на глазах разбили любимую вазу.

Через час у тебя ноют плечи, на предплечье наливается синяк. Зато один раз ты всё-таки достаёшь его по рёбрам плоской стороной. Джейме замирает и медленно улыбается.

«Вот это уже интересно. Первый удар за утро, который я не позволил». Он отбирает у тебя клинок, бросает на песок и берёт твою руку. Большой палец проводит по краю синяка, едва касаясь.

«Я ведь предупреждал, что синяки не целую».

Колокол в септе бьёт первый час. Скоро во двор выйдут оруженосцы, и урок кончится. Джейме не отпускает твою руку.

«Обычно не целую. Но для того, кто достал меня по рёбрам, можно сделать исключение. Покажи, куда».

Огонь в жаровне сегодня неспокойный. Он то вспыхивает, то оседает, и Мелисандра смотрит в него так, будто пламя с ней спорит. Ты стоишь у входа в шатёр со снегом на плечах.

«Я видела в огне, что сегодня ты спросишь. Надеялась, что огонь солжёт».

«О чём спрошу?»

«О рубине». Пальцы касаются камня на шее. «Люди думают, что я ношу его ради красоты. Он держит то, что ты видишь. Лицо. Волосы. Тепло».

Она встаёт. Красное платье, рыжие волосы до пояса, кожа без единой морщины. Голос ровный, но рука на цепочке дрожит, и ты впервые видишь, что ей страшно.

«Я служу Владыке Света дольше, чем стоят многие замки Вестероса. Я ошибалась, и люди горели за мои ошибки. Если я сниму его, ты увидишь, сколько это стоило. Ты всё ещё хочешь?»

Ты подходишь ближе и накрываешь её руку на цепочке своей ладонью. Она горячая, как камень у очага.

«Я хочу видеть тебя. Любую».

Мелисандра закрывает глаза. Цепочка скользит между пальцами, рубин падает на шкуру и гаснет. В шатре становится темнее, будто кто-то задул половину огня. Перед тобой стоит женщина, которая прожила очень долго: морщины у глаз, седые пряди, тонкие руки. Глаза остались прежними, красными в отблеске углей, и в них ожидание удара.

«Ну? Теперь ты знаешь». Голос тише, но это всё ещё её голос. «Можешь уйти. Я не стану искать в огне, куда».

Ты не уходишь. Ты поднимаешь рубин со шкуры и держишь его на ладони между вами.

Она смотрит на камень, потом на тебя, и что-то в её лице ломается. «Надень его на меня. Или не надевай. Я впервые за много жизней не знаю, чего хочу больше, и решать придётся тебе».

Метель началась к полудню и к вечеру стёрла дорогу. Лошади остались внизу, у замёрзшего ручья, а вы с Джоном поднимаетесь по склону, держась за одну верёвку. Призрак идёт первым и находит пещеру раньше, чем ты перестаёшь чувствовать пальцы.

Внутри сухо и темно. Джон высекает искру над горсткой хвороста, который весь день нёс за пазухой. Огонь занимается неохотно. Он стаскивает перчатки зубами.

«Дай руки».

Ты протягиваешь. Он берёт твои ладони в свои, долго растирает, дышит на пальцы. Лицо сосредоточенное, как на совете, брови сведены. «Белые. Ещё час, и пальцы бы не спасли».

Призрак ложится у входа и загораживает ветер. Снаружи воет так, будто кто-то зовёт по имени. Джон вслушивается и кладёт ладонь на рукоять Длинного Когтя.

«Это ветер».

«Знаю. За Стеной я всё равно проверяю». Он отпускает меч, но твои руки не отпускает. «Найдём лагерь завтра, если метель стихнет. Если нет, будем ждать».

Огонь разгорается. Джон снимает плащ, вытряхивает из меха снег и вместо того, чтобы укрыться, накидывает его тебе на плечи. Мех пахнет дымом и снегом.

«А ты?»

«Мне хватит огня». Через минуту у него стучат зубы. Он упрямо смотрит в пламя.

Ты поднимаешь край плаща. Джон переводит взгляд на тебя, на плащ, снова на тебя. Серые глаза в отблесках кажутся темнее.

«Братья Дозора клянутся не брать жён и не держать земель», говорит он тихо. «Про плащи в метель в клятве ничего нет».

Он садится рядом и ныряет под мех. Плечо к плечу, его бедро прижато к твоему. Он ещё холодный, и ты слышишь, как его дыхание понемногу выравнивается. Призрак у входа вздыхает, совсем как человек.

«Утром я скажу, что так было теплее», шепчет Джон, и губы почти касаются твоего виска. «Скажи, что это правда. Или скажи, что дело не только в холоде».

Тирион встаёт на ступеньку, чтобы дотянуться, и поправляет тебе капюшон. На нём плащ мясника с бурыми пятнами, которые, ты надеешься, от вина. Застёжку десницы он оставил в башне.

«С таким лицом тебя примут за шпиона королевы быстрее, чем меня за десницу. Ниже. Вот так».

Блошиный Конец ночью пахнет рыбой, дымом и мокрой соломой. Вы идёте переулками, где нет фонарей, только окна таверн. Тирион ведёт уверенно, будто ходит здесь каждую ночь. Возможно, так и есть.

«Наш человек днём писарь в казначействе. Ночью он играет в кости в „Кривой селёдке“ и продаёт сведения обеим сторонам». Он останавливается у двери с нарисованной рыбой. «Твоя задача простая. Сядь рядом, проиграй ему три монеты и спроси про корабли из Браавоса».

«А твоя?»

«Пить. У меня к этому талант».

В таверне шумно и душно. Ты проигрываешь писарю четыре монеты вместо трёх и узнаёшь имя капитана. Тирион тем временем выигрывает у двух матросов спор о том, сколько бочек влезает в трюм. Когда писарь начинает коситься на твой капюшон, Тирион опрокидывает на него кружку и извиняется так громко, что оборачивается вся таверна.

На улицу вы вылетаете бегом. Позади хлопает дверь, кто-то орёт. Тирион тянет тебя в нишу под лестницей, вы прижимаетесь к стене, и мимо грохочут шаги.

Тишина. Ты слышишь только его дыхание и своё. Он стоит так близко, что твой капюшон касается его виска.

«Лишняя монета писарю. Я заметил», шепчет он. «Так ты торгуешься? Начинаю за тебя бояться». Он не отодвигается, и его пальцы всё ещё держат твоё запястье.

«Признаюсь, давно мне не было так весело. До башни далеко, а таверна напротив тише. Выпьем за успех? Или сначала отдышимся вот так, вплотную?»

Рассвет над Королевской Гаванью серый, с залива тянет туманом. Ты находишь Оберина на балконе дорнийских покоев. Кожаная куртка поверх шёлка, наконечник копья блестит свежим маслом. Вино на столике не тронуто, и это пугает тебя сильнее, чем копьё.

«Не спится», говорит он, не оборачиваясь. «Хорошо. Мне не хотелось будить тебя ради прощания. Хотя прощаться я не собираюсь».

Через несколько часов он выйдет на песок против Горы, который на голову выше любого в этом замке.

«Ты можешь отказаться».

Оберин смеётся тихо, без веселья. «Душа моя, я ждал этого утра дольше, чем ждут свадеб. Я хочу, чтобы он произнёс её имя. Громко, при всём дворе. Элия Мартелл. И назвал того, кто отдал приказ».

Он наконец поворачивается. Весёлости в глазах нет, только холодная сосредоточенность, которую ты видишь у него впервые. Потом он замечает твоё лицо, и взгляд смягчается.

«Ты боишься за меня». Это не вопрос. Он подходит и берёт твоё лицо в ладони, тёплые и сухие. «В Дорне говорят, что страх перед боем надо отдать тому, кто дорог. Тогда в бою его нет».

Он прижимается лбом к твоему лбу. Ты чувствуешь, как он дышит, медленно и ровно, будто считает вдохи.

«Сделай для меня одну вещь». Он достаёт из рукава оранжевую ленту, ту, что вчера на пиру была вплетена ему в волосы. «Повяжи на древко. Чтобы я видел её каждый раз, когда бью, и помнил, куда возвращаться».

Лента лежит у тебя на ладони, ещё тёплая. Оберин не отпускает твоё лицо.

«А когда я вернусь, ты скажешь мне то, что сейчас держишь за зубами. Договорились? Или скажешь сейчас, на всякий случай?»

«Нет».

«Ты не спишь третью ночь».

«Я обещала довести тебя живым». Бриенна сидит у костра прямая, как копьё, меч лежит на коленях. Под глазами тени, и пару раз за вечер она моргает дольше, чем следует. «Спать будем в Девичьем Пруду».

«До Пруда четыре дня. Ты свалишься с лошади раньше».

Она смотрит на тебя с таким возмущением, что ты едва не смеёшься. Потом вздыхает, и сталь на плечах звякает. «Хорошо. Ты сторожишь, я сижу рядом. Глаза закрывать не буду».

Вы садитесь бок о бок на поваленное бревно. Бриенна шёпотом учит тебя слушать лес, будто это военный совет. Сова не опасна. Треск слева, скорее всего, лиса. Если замолкают лягушки у ручья, значит, кто-то идёт, и тогда её надо будить сразу, даже если ничего не видно.

«А если это лиса?»

«Тогда я тебя поругаю и сяду обратно». Она очень серьёзна. «Лучше сто раз проснуться из-за лисы».

Через полчаса её голова опускается тебе на плечо. Тяжёлая, тёплая, светлые волосы щекочут шею. Ты не двигаешься. Лягушки поют, костёр тихо догорает, и ты сторожишь до самого рассвета.

Бриенна просыпается разом, как солдат по тревоге. Секунду смотрит на твоё плечо, на серое небо, снова на плечо. Краснеет так густо, что это видно даже в сумерках.

«Я заснула. На посту. На тебе». Она закрывает лицо широкой ладонью. «Скажи хотя бы, что я не храпела».

Ты молчишь. Бриенна выглядывает между пальцами.

«Храпела?» Голос становится совсем тонким. «Ладно. Говори как есть, я выдержу любую насмешку. Только не смотри на меня вот так, будто тебе это понравилось».

Паром до Тихого острова ходит только в отлив. Братья в бурых рясах на берегу молчат, такой у них обет, и лишь один кивает тебе на склон, где копают могилы.

Ты узнаёшь его по росту. Человек в рясе стоит в яме по пояс, лопата входит в землю ровно и тяжело. Капюшон надвинут низко, но когда он выпрямляется и вытирает лоб, ты видишь край ожога.

Он тоже тебя видит. Лопата замирает.

«Твою ж…» Голос тот же, гравий под колесом, только тише. «Кто тебе сказал, где искать?»

«Трактирщик на перекрёстке. За две серебряные».

«Дорого взял, сволочь». Сандор выбирается из ямы, опираясь на лопату. Ряса ему коротка, из-под неё торчат стоптанные сапоги. Он косится на братьев, будто ждёт выговора за болтовню. «Здесь не разговаривают. Я копаю. Молюсь иногда. Старший брат говорит, что Пёс умер у Трезубца, и я с ним не спорю».

«А ты что думаешь?»

Он долго смотрит на тебя. Ветер с реки сдувает капюшон, и он не поправляет его, лицо открыто целиком.

«Думаю, что огня здесь почти нет. Свечи в септе маленькие. Лошадь у меня есть, злющая. Сплю по ночам». Пауза, пальцы сжимают черенок. «Думал, что никто сюда за мной не явится. А ты здесь».

Брат на берегу звонит в колокол, зовёт к вечерне. Сандор не двигается.

«Меч на найм мне больше не нужен. И уходить отсюда я не хочу». Он смотрит в землю, потом на тебя, и челюсть каменеет, как раньше. «Но паром обратно только утром. В гостевой келье есть кровать и одеяло. Келья рядом с моей».

Он втыкает лопату в землю и вытирает ладони о рясу, медленно, будто тянет время.

«Так что решай, зачем ты здесь на самом деле. Пока я не начал надеяться».