Фанфики 18+ по «Настоящей крови»

В «Фангтазии» играет что-то тяжёлое, и красный свет делает лица туристов одинаково бледными. Тебя ведут через зал мимо танцпола и мимо стойки, где Пэм скучающе протирает бокал, к возвышению у дальней стены. На троне сидит Эрик Нортман и смотрит на тебя так, будто ты третий проситель за ночь и самый неинтересный.

«Говори», бросает он.

Ты рассказываешь про друга: последний звонок из Шривпорта, брошенная машина у мотеля, полиция разводит руками. Эрик слушает, подперев подбородок. Платиновые волосы зачёсаны назад, кожаная куртка расстёгнута, и в голубых глазах ничего, кроме лёгкой скуки.

«Я знаю, где он». Эрик встаёт, и ты видишь, насколько он высокий. «Живой. Пока».

Он спускается с возвышения и останавливается так близко, что от его кожи тянет прохладой. Музыка будто становится тише. Он наклоняется к твоему уху.

«Мои люди привезут его к утру. А ты будешь приходить сюда каждую ночь, пока я не скажу хватит. Садиться за мой столик. Рассказывать мне то, чего я не знаю».

«И всё?» Голос у тебя выходит хриплым.

Он улыбается краешком губ, и в этой улыбке тысяча лет терпения. «За тысячу лет я слышал почти всё. Удивишь меня, и долг закрыт. Если нет…» Он не договаривает. Его пальцы поднимают прядь у твоего виска и отпускают её. «Я никуда не тороплюсь».

За его спиной Пэм закатывает глаза так выразительно, что это видно даже через весь зал.

Эрик отодвигает стул у своего столика и ждёт, пока ты сядешь. «Начнём сегодня? Удиви меня».

«Мы ехали час, чтобы посмотреть на воду?» Эрик стоит на мостках, засунув руки в карманы кожаной куртки, и разглядывает лодку так, будто ему предложили сесть в корзину для белья. «Я видел Северное море в шторм».

«А это озеро ты не видел», говоришь ты и забираешься в лодку. «Садись. Грести будешь ты».

Он поднимает бровь, но садится. Лодка кренится под его ростом, и ты смеёшься. Эрик берёт вёсла неожиданно бережно. Первые гребки выходят слишком сильными, и вас разворачивает. Потом руки вспоминают что-то своё, и лодка идёт ровно, почти без звука.

Над водой висит туман, квакают лягушки, где-то далеко гудит трасса. Эрик долго молчит. Скука уходит с его лица, и под ней оказывается кто-то моложе.

«Отец сажал меня на вёсла, когда я был ему по плечо», говорит он тихо. «Мы ходили к острову за тюленями. Я не вспоминал об этом лет восемьсот».

Он перестаёт грести, и лодку медленно несёт к камышам. Ты пересаживаешься ближе, ваши колени соприкасаются. Его ладонь прохладная, когда он накрывает ею твою руку, но держит крепко.

«Я тысячу лет коллекционирую людей, которые меня удивили. Их было мало». Он усмехается. «И ни одного из них я не хотел поцеловать посреди озера в Луизиане».

Туман ложится на воду. Эрик наклоняется и замирает в сантиметре от твоих губ.

«Скажи да», шепчет он. «Я не беру без приглашения».

Стук раздаётся в пятом часу утра. Ты открываешь дверь на цепочку и видишь Эрика Нортмана. Он держится за косяк, куртки на нём нет, а на запястьях темнеют широкие ожоги, словно от серебряной цепи.

«Засада у реки», говорит он. Голос ровный, но слова даются ему с трудом. «До рассвета сорок минут. До «Фангтазии» я не успею».

Он не делает ни шага. Порог твоего дома для него стена, и вы оба это знаете.

«Входи», говоришь ты и снимаешь цепочку. «Я приглашаю».

Эрик переступает порог и почти падает на тебя. Ты подставляешь плечо и ведёшь его в ванную, где нет окон. Он садится на край ванны. Ты закрываешь дверь, затыкаешь щель полотенцем и включаешь маленькую лампу.

«Серебро уходит само, если есть кровь». Он смотрит на твою шею и тут же отводит взгляд. «В холодильнике у тебя вряд ли стоит «Тру Блад»».

«Не стоит».

Вы молчите. Ты садишься рядом на пол и берёшь его обожжённую руку в свои. Ожог горячий, хотя кожа вокруг холодная.

«Я не попрошу», говорит Эрик. «Я проведу день в твоей ванной, к закату буду в порядке и буду должен тебе. Это меня устраивает».

«А если я предложу?»

Он поворачивается к тебе медленно. В полумраке его глаза кажутся совсем светлыми.

«Тогда я возьму немного. Только с запястья и только пока ты держишь меня за руку. Скажешь хватит, и я остановлюсь». Он подносит твоё запястье к губам и замирает, не касаясь кожи. «Ты точно этого хочешь? Подумай. Мне торопиться некуда, у меня теперь целый день в твоём доме».

Три недели подряд Билл Комптон стучит в твою дверь ровно через полчаса после заката. Два коротких удара, пауза, третий. Ты открываешь, он стоит на крыльце в длинном чёрном пальто и шейном платке и спрашивает, можно ли войти. Каждый раз спрашивает заново, хотя приглашение давно действует.

Сегодня стука нет. Ты ждёшь час, потом второй. Потом берёшь фонарик и идёшь через дорогу.

Кладбище ночью пахнет мокрой травой и магнолией. Ты проходишь между надгробиями к старому дому Комптонов. Окна тёмные, но входная дверь приоткрыта.

«Билл?»

«Я здесь». Голос доносится из гостиной. «Прошу, не включай свет».

Он сидит в кресле у холодного камина, и в лунном свете его лицо кажется вырезанным из мела. На столике перед ним стоит пустая бутылка «Тру Блад» и лежит раскрытая старая фотография в рамке.

«Сегодня годовщина», говорит он, не поднимая глаз. «Я вернулся сюда, чтобы помнить. А сегодня понял, что помню уже хуже. Мне показалось, что в такой вечер мне не место на твоём крыльце».

Ты садишься на подлокотник его кресла. Билл замирает, потом осторожно кладёт ладонь тебе на колено. Пальцы у него прохладные и неуверенные, будто он сто лет не касался живого человека.

«Я хотел прийти», признаётся он тихо. «Я стоял у твоего забора в одиннадцать. И вернулся».

В пустом доме громко тикают часы. Билл поднимает на тебя тёмные глаза.

«Ты в моём доме, и я тебя не приглашал. Позволишь мне исправить это? Останься до рассвета. Просто посиди со мной».

Письмо лежит на кухонном столе Билла, и ты видишь его раньше, чем он успевает убрать. Плотная кремовая бумага, тёмно-красная печать с лилией. Внизу размашистая подпись и три слова: «Её величество ждёт».

Билл стоит у окна спиной к тебе. В отражении стекла его лицо неподвижно.

«Тебе не следовало это видеть», говорит он, и голос у него впервые за всё время вашего знакомства теряет ровность. «Прошу прощения. Я никогда не умел лгать тем, кто мне дорог».

«Кто такая её величество?»

«Королева Луизианы. Вампирская власть, о которой в Бон-Тане не говорят даже шёпотом». Он поворачивается. «Я вернулся сюда по её приказу. Мне велели присматривать за этим городом и докладывать обо всём, что здесь необычного. О людях, которые чем-то отличаются».

Ты вспоминаешь, как он впервые постучал к тебе. Как долго расспрашивал о твоих снах и о том, почему собаки во дворе всегда замолкают, когда ты выходишь.

«Обо мне ты тоже докладывал?»

Билл подходит медленно, будто к пугливой лошади. Останавливается на расстоянии вытянутой руки и не тянет её.

«Один раз. В первую неделю. Потом я начал писать, что в Бон-Тане тихо. Это неправда, и если её люди узнают, мне это дорого обойдётся». Он смотрит тебе в лицо. «Тебе теперь тоже. Ты знаешь про приказ, а знать о нём не положено никому».

За окном кричит ночная птица. Билл берёт письмо и держит его над пламенем свечи, пока бумага не начинает темнеть по краю.

«Я могу увезти тебя из Луизианы до следующего заката. Или остаться и врать ей дальше, но тогда мы врём вдвоём». Он гасит огонь пальцами. «Что выберешь?»

«Она гудит». Билл стоит перед твоей микроволновкой, сложив руки за спиной, и смотрит на крутящуюся бутылку «Тру Блад» с глубоким подозрением. «В моё время то, что так гудело, обычно взрывалось».

«Тридцать секунд», говоришь ты. «Потом встряхнуть».

Микроволновка звякает, и Билл вздрагивает так, что ты прыскаешь в ладонь. Он бросает на тебя укоризненный взгляд, но уголок его рта предательски дёргается. Бутылку он встряхивает с достоинством человека, разливающего херес.

«Благодарю за урок. Теперь моя очередь». Он достаёт из кармана пальто пластинку в бумажном конверте. «Я нашёл её на чердаке. Не уверен, что она играет, но патефон у меня цел».

Через десять минут на твоём крыльце стоит старый патефон из дома Комптонов. Билл заводит его ручкой, опускает иглу, и сквозь треск пробивается вальс, медленный и немного фальшивый.

«Позволишь?» Он кланяется и протягивает руку.

Ты кладёшь ладонь ему на плечо. Он берёт другую твою руку, и его прохладная ладонь ложится тебе на спину. Раз-два-три. Ты наступаешь ему на ногу, потом ещё раз. Билл смеётся в голос, и ты впервые слышишь, как он смеётся.

«Не смотри вниз. Смотри на меня».

Ты смотришь. Пластинка кружится, над полем гудят цикады. На третьем круге у тебя наконец получается, и Билл притягивает тебя ближе, чем требует вальс.

«В тысяча восемьсот шестьдесят каком-то году за такое расстояние между нами меня бы вызвали на дуэль». Его губы почти касаются твоего виска. «Сейчас, насколько я понимаю, за это не вызывают. Значит ли это, что я могу тебя поцеловать?»

Белая форма с оборками на плечах мелькает в темноте ещё до того, как ты слышишь шаги. Сьюки Стакхаус поднимается на твоё крыльцо в двенадцатом часу ночи с бумажным пакетом в руках.

«Лафайет пожарил лишние крылышки», говорит она вместо приветствия. «Выбросить рука не поднялась».

Это пятый вечер подряд. В понедельник была недоеденная пицца, во вторник пирог её бабушки, в среду она просто села рядом на ступеньку и сказала, что у неё сломался телевизор. Ты двигаешься, и она садится, сбрасывает туфли и вытягивает ноги.

Некоторое время вы едите молча. Над полем мигают светлячки.

«Сегодня было громко», говорит она наконец. «Свадьба Беллфлёров в зале. Сто человек, и каждый думает, кто с кем спит и кто сколько выпил». Она трёт висок. «Я улыбалась так, что щёки болят».

«А сейчас?»

Сьюки поворачивается к тебе. В свете лампочки над дверью её карие глаза кажутся янтарными.

«А сейчас тихо. Рядом с тобой я ничего не слышу. Как будто вынули вату из ушей, только наоборот». Она смеётся и смущается. «Звучит странно, да?»

Она вытирает пальцы салфеткой и кладёт голову тебе на плечо. Волосы у неё пахнут кухней «Мерлоттс» и чем-то цветочным.

«Знаешь, что самое страшное? С тобой я понятия не имею, о чём ты думаешь. Совсем. Мне приходится гадать, как обычным людям». Она поднимает голову, и её лицо оказывается очень близко. «Так что скажи вслух. Мне можно приходить и дальше, или я тебе надоела с этими крылышками?»

В «Мерлоттс» почти пусто. Сэм вытирает стойку, по телевизору идёт повтор бейсбола, и Сьюки, развязав фартук, плюхается напротив тебя с бутылкой пива.

«Ещё один вечер, и я кого-нибудь стукну подносом», объявляет она.

Дверь открывается, и по бару пробегает сквозняк. Входит Билл Комптон в своём длинном пальто, кивает Сэму и направляется к вашему столику. Через минуту за ним входит Эрик Нортман, высокий, в кожаной куртке, и садится за соседний стол так, чтобы видеть вас обоих.

«Добрый вечер, Сьюки». Билл слегка склоняет голову и переводит взгляд на тебя. Взгляд вежливый, но очень внимательный. «Не помешаю?»

«Помешаешь», говорит Сьюки и улыбается своей широкой рабочей улыбкой. «У нас разговор».

Эрик откидывается на спинку стула и усмехается. «Билл, сядь. Мне интересно посмотреть, кого она выбрала вместо нас».

Сьюки краснеет до корней волос. Ты видишь, как она сжимает горлышко бутылки.

«Я никого не выбирала. Я просто сижу с человеком, рядом с которым у меня не болит голова. Вас двоих я тоже не слышу, но вы мне всю жизнь испортили».

Билл садится на краешек скамьи и молчит. Эрик смотрит на тебя поверх её плеча с ленивым любопытством, будто пытается понять, что в тебе такого.

Сьюки вдруг берёт тебя за руку прямо на столе, на глазах у обоих вампиров. Ладонь у неё тёплая и чуть дрожит.

«Пойдём отсюда», говорит она тихо, только тебе. «У меня дома есть холодный чай и нет ни одного вампира. Пойдёшь со мной?»

На кухне Сьюки жарко даже с открытым окном. Ты моешь тарелки после позднего ужина, она вытирает их бабушкиным полотенцем с вышитыми курицами и рассказывает про Арлин и её нового ухажёра. Потом на улице хлопает дверца машины, и Сьюки вздрагивает.

Блюдце выскальзывает у неё из рук. Она выбрасывает ладони вперёд, и из них вырывается свет.

Это длится секунду. Белая вспышка, тихий звон в воздухе, и блюдце висит в нескольких сантиметрах от пола, а потом мягко опускается на линолеум. Целое.

Сьюки смотрит на свои руки. Они ещё светятся изнутри, как фонарик, накрытый пальцами.

«Ты видишь это?» шепчет она. «Скажи, что ты тоже видишь».

«Вижу».

Она отступает к холодильнику и прячет руки за спину. На лице у неё смесь страха и упрямства, с которой она обычно выставляет пьяных из «Мерлоттс».

«Со мной такое уже было. Два раза. Я думала, мне показалось. Бабушка говорила, что в нашей крови есть что-то старое, и Билл… Билл как-то сказал, что я пахну не совсем как человек». Голос у неё срывается. «Я и так странная для всего города. Теперь ещё и это».

Ты подходишь и мягко вытягиваешь её руки из-за спины. Свет почти погас, только кончики пальцев ещё тёплые и чуть мерцают.

Сьюки не отнимает ладоней. Она смотрит на ваши руки, потом на тебя, и упрямство уходит с её лица.

«Ты не убегаешь», говорит она удивлённо. «Я тебя не слышу, поэтому спрашиваю вслух. Тебе не страшно?» Она делает полшага ближе, и её дыхание касается твоих губ. «Если не страшно, останься сегодня. Я не хочу проверять одна, что ещё умеют эти руки».

«Ты опять в этом». Пэм даже не поднимает глаз от кассовой книги. «Я же сказала: в моём зале чёрная кожа. Не чёрный хлопок, не чёрный полиэстер. Кожа».

Четвёртая ночь испытательного срока в «Фангтазии» заканчивается так же, как три предыдущие. Красный свет над пустыми столиками гаснет, последний турист с накладными клыками уходит, и Пэм находит тебе работу.

В первую ночь ты пересчитываешь бутылки «Тру Блад» по группам крови. Во вторую сортируешь письма поклонниц Эрика на «смешные» и «тревожные». В третью она заставляет тебя держать фонарик, пока красит ногти в цвет своего атласного костюма. Сегодня ты протираешь трон шерифа. Тряпкой из микрофибры и под её присмотром.

«Ты пропускаешь левый подлокотник, зайчик».

Ты оборачиваешься. Пэм сидит на краю стола, закинув ногу на ногу. Розовая помада, платиновые волосы, в бокале для шампанского плещется тёмное.

«Пэм, сейчас три часа ночи. Подлокотник никто не увидит».

«Я увижу». Она соскальзывает со стола и подходит. Каблуки стучат по пустому полу. Пэм забирает у тебя тряпку, бросает её через плечо и поправляет тебе воротник, хотя он в полном порядке. «Знаешь, сколько людей просились ко мне на работу за последние десять лет? Сорок с чем-то. Знаешь, сколько выдержали больше одной ночи?»

Её пальцы задерживаются у тебя на шее. Холодные, с идеальным розовым лаком.

«Ни одного. А ты приходишь четвёртую ночь и ещё споришь со мной». Она прищуривается. «Я начинаю думать, что дело не в зарплате. Скажи мне, зачем ты здесь на самом деле, и, может быть, я перестану придумывать тебе задания».

Особняк на холме выглядит так, будто его забыли снести. Облупленная лепнина, заколоченные окна, табличка агентства недвижимости на калитке. Пэм стоит перед ним в розовом пальто, держа руки в карманах, и молчит так долго, что это начинает тревожить. Обычно у неё на всё готова колкость.

«Тысяча девятьсот пятый», говорит она наконец. «Лучший дом в городе. Шампанское из Реймса, шёлк из Лиона, и ни одного клиента без рекомендации». Она поворачивается к тебе. «Здесь я встретила Эрика. И здесь я попросила его сделать меня такой».

Внутри пахнет пылью и морем. Вы поднимаетесь по скрипучей лестнице. Пэм уверенно идёт к дальней комнате, отодвигает тяжёлый комод и поддевает ногтем половицу.

Под ней лежит конверт. Пожелтевший, с выцветшими чернилами. На нём аккуратным почерком выведено имя, которого ты никогда от неё не слышишь: «Мисс Памеле».

«Я спрятала его в ночь перед тем, как всё случилось». Пэм держит конверт двумя пальцами, как что-то горячее. «Это от моей сестры из Лондона. Я так и не открыла. Боялась, что там написано, что меня ждут дома».

Она садится на подоконник, и лунный свет делает её лицо совсем молодым. Сто с лишним лет, и она всё ещё не решается.

«Ты, наверное, думаешь, что я сентиментальная дура, зайчик». Голос у неё обычный, насмешливый, но пальцы дрожат. Она протягивает конверт тебе. «Прочти мне. Вслух. Если там что-то, чего мне лучше не знать, соври. Сможешь?»

После закрытия кабинет Пэм выглядит иначе. Чёрная кожа брошена на спинку кресла, на ней снова розовый атлас, туфли валяются под столом. Она сидит, поджав ноги, и смотрит в бокал для шампанского, где густеет тёмно-красное.

«Закрой дверь», говорит она, не оборачиваясь. «И налей себе что-нибудь. Не хочу пить одна, это вульгарно».

Ты наливаешь себе виски из бара для особых гостей и садишься напротив. На столе лежит телефон экраном вниз.

«Эрик уехал», говорит Пэм. «Три ночи назад. Дела её величества. Я узнала от бармена». Она делает глоток и морщится. «Сто лет, зайчик. Сто лет я веду его дела, ношу его костюмы в химчистку и вру за него налоговой. А он уезжает и не говорит ни слова».

Она ставит бокал. Ты видишь, как у неё подрагивает подбородок, и понимаешь, что Пэм Свинфорд де Бофор сейчас ближе к слезам, чем за все ночи, что ты её знаешь.

Ты встаёшь, обходишь стол и садишься на подлокотник её кресла. Пэм смотрит на тебя снизу вверх с подозрением.

«Если ты сейчас меня пожалеешь, я тебя уволю».

«Я не жалею. Я просто сижу рядом».

Она фыркает, но придвигается и прислоняется плечом к твоему боку. Её волосы пахнут дорогими духами и дымом из зала. Некоторое время вы молчите. Потом её ладонь находит твою и сжимает.

«Живые всегда такие тёплые», бормочет Пэм. «Это раздражает». Она поднимает голову, и её губы оказываются у самого твоего подбородка. Розовая помада чуть смазана. «Я не собираюсь сегодня быть одна, зайчик. Если хочешь уйти, уходи сейчас. Если нет, запри дверь на второй замок».