Фанфики 18+ по сериалу «Люцифер»

Два часа ночи, и «Люкс» пустеет. Последние гости тянутся к выходу, бармен протирает стойку, а за роялем на возвышении сидит мужчина в костюме-тройке и лениво трогает клавиши. Мелодия обрывается, когда он замечает тебя у стойки.

Он спускается по лестнице не торопясь, с бокалом виски в руке. Садится на соседний табурет и поворачивается к тебе всем корпусом.

«Люцифер Морнингстар. Это мой клуб, и обычно я знаю всех, кто остаётся после двух». Тёмные глаза ловят твой взгляд и держат. «Скажи мне, чего ты хочешь на самом деле?»

В груди разливается тепло, как от глотка коньяка, и всё. Ответ не просится наружу. Ты пожимаешь плечами и отпиваешь из бокала.

Люцифер моргает. Потом наклоняется ближе, и ты чувствуешь запах дорогого одеколона и дыма.

«Ещё раз. Посмотри на меня». Он почти шепчет. «Чего ты желаешь больше всего?»

«Чтобы бармен налил ещё», говоришь ты.

Он откидывается назад и смеётся, но смех выходит нервным. Перстень на мизинце стучит по стеклу. «Это неслыханно. Люди рассказывают мне про измены, про мечту стать певцом, про то, кого хотят видеть в своей постели. А ты заказываешь выпивку».

Он делает знак бармену, и твой бокал наполняется. Потом Люцифер встаёт, обходит тебя и останавливается за спиной. Его ладонь ложится на спинку табурета, совсем рядом с твоим плечом.

«Я никогда не вру, так что скажу прямо: меня это бесит и ужасно заводит». Голос звучит над самым ухом. «Предлагаю игру. Я играю для тебя, пока ты не назовёшь своё желание. Хоть до рассвета».

Он кивает на рояль и протягивает руку ладонью вверх.

«Сядешь рядом со мной на банкетку или будешь слушать отсюда?»

Пентхаус над «Люксом» освещён только городом за стеклом. Люцифер стоит у бара, наливает два виски и слушает тебя, не перебивая. Для него это редкость.

«Итак. Твой компаньон увёл деньги фирмы, подделал подписи и улетел в Мексику». Он протягивает тебе бокал. «Полиция разводит руками, адвокаты просят аванс. И вот ты стоишь у дьявола в гостиной».

Ты киваешь. Он улыбается так, будто ему вручили подарок.

«Я его найду. Деньги вернутся к утру, а он будет умолять принять их обратно».

«Какая цена?» спрашиваешь ты.

Люцифер обходит диван и садится на подлокотник напротив. Его колено почти касается твоего. «Услуга за услугу, таковы правила. Я выбираю её, ты соглашаешься или уходишь. Без обид».

Пауза тянется. Лёд звенит о стекло.

«Одна ночь», говорит он. Ты поднимаешь брови, и он смеётся. «О, не так грубо. Одна ночь, когда ты отвечаешь правдой на любой мой вопрос. Про страхи, про прошлое, про то, о чём ты думаешь, когда смотришь на мои губы. Мой взгляд на тебя не действует, так что придётся договариваться по старинке».

Он протягивает руку ладонью вверх. На мизинце блестит перстень.

«Предупреждаю, я любопытен. К трём ночи вопросы становятся очень личными». Тёмные глаза на секунду вспыхивают красным, и это почему-то не пугает. «Сделка заключается рукопожатием. Или поцелуем, если хочешь закрепить её как следует. Что выбираешь?»

Ты поднимаешься в пентхаус на лифте, потому что Люцифер третий час не берёт трубку. Двери открываются, и первое, что ты видишь, это перья. Белые, большие, рассыпанные по ковру от бара до рояля.

Он сидит на полу у панорамного окна, спиной к стеклу. Пиджак брошен на диван, жилет расстёгнут, рукава закатаны. За плечами раскрыты крылья, огромные и светлые, и одно лежит неловко, будто его потянули.

«А. Это ты». Он не поднимает головы. «Я бы предложил выпить, но бутылка, кажется, закончилась раньше меня».

Ты опускаешься рядом на колени. Вблизи видно, что перья на крыле сбиты и торчат в разные стороны.

«Что случилось?»

«Дело сегодня закрыли. Убийца оказался проповедником». Он криво улыбается. «Когда его уводили, он кричал, что я зло. Обычно мне смешно. Сегодня почему-то нет, и я решил проверить, на месте ли они». Он чуть шевелит крылом и морщится. «На месте. Хотя я бы вернул их отправителю».

Ты медленно протягиваешь руку. Он замирает и следит за твоими пальцами, как за чем-то опасным. Перья под ладонью тёплые и мягче, чем кажутся. Ты расправляешь сбитые одно за другим, и Люцифер закрывает глаза.

«Никто их так не трогал», говорит он тихо. «Обычно люди кричат или молятся. А ты делаешь вот это».

Ты продолжаешь, пока его плечи не опускаются. Он наклоняет голову и упирается лбом тебе в плечо. Дыхание горячее и неровное.

«Останься до утра». Он говорит это в твою шею, не открывая глаз. «Я прошу только об этом. Хотя нет, я же никогда не вру». Он поднимает голову, и его лицо совсем близко. «Я прошу намного больше. Останешься?»

Ты открываешь дверь своей квартиры на окраине Лос-Анджелеса и замираешь. На твоём диване сидит женщина в кожаной куртке, сапоги прямо на подушках, а в руке поблёскивает изогнутый нож.

«Закрой дверь, человек. Сквозит». Она подбрасывает нож и ловит его не глядя. «Мейз. Я ловлю тех, кто бегает от залога. Сегодня это ты».

Ты медленно закрываешь дверь. Бежать бесполезно, это видно по тому, как она сидит: расслабленно, будто прыжок до тебя ей ничего не стоит.

«Сдам тебя к восьми утра. Время есть». Она кивает на стул. «Садись и не мешай мне скучать».

Ты садишься. Потом говоришь, что поручитель врёт. Что подпись на договоре подделана, а заказчику нужен не залог, ему нужно убрать свидетеля.

Мейз слушает и вертит нож. Высокий тёмный хвост качается, когда она наклоняет голову.

«Он врал мне три раза за пять минут. Я заметила, но решила, что это мелочь». Она прищуривается. «Если ты тоже врёшь, я узнаю. И тогда будет больно».

Восемь утра наступает и проходит. Мейз спит на твоём диване, закинув руку за голову, а из-под подушки торчит рукоять ножа. Ты варишь кофе, и на запах она открывает один глаз.

«Дверь была открыта всю ночь», говорит она хрипло. «Ключ лежал на тумбочке. Почему ты здесь?»

Ты протягиваешь ей кружку. Она берёт её и задерживает пальцы на твоих дольше, чем нужно.

«Заказчик будет искать нас обоих. Значит, мы теперь вместе». Мейз садится, и куртка сползает с плеча. «Варианта два. Едем к нему сейчас, и по дороге я учу тебя держать нож. Или ты идёшь сюда, на диван, и мы обсуждаем план подольше». Она улыбается одним уголком рта. «Выбирай быстро. Я не люблю ждать».

Мейз появляется в три ночи и не стучит. Ты слышишь, как щёлкает замок, хотя ключа у неё нет и никогда не было. Она садится на подоконник, подтягивает колено к груди и долго смотрит на огни Лос-Анджелеса.

«Мне предложили душу». Голос ровный, но нож в её руке не крутится, и это плохой знак. «Настоящую, мою собственную. Заказчик говорит, что знает, как её достать. Цена у неё одна. Ты».

Ты молчишь. Она поворачивается, и в темноте ты видишь её лицо целиком. Левая половина меняется: кожа сереет, глаз тускнеет, губы становятся мёртвыми. Это истинное лицо демона, и сейчас Мейз его не прячет.

«Смотри. Вот что у меня есть вместо души». Она смеётся коротко и зло. «Тысячи лет я резала грешников в Аду и ни разу не думала, что мне чего-то не хватает. Потом поднялась сюда. Люди плачут, любят, прощают. А я стою рядом и не понимаю как».

Ты подходишь к подоконнику. Она напрягается, пальцы сжимают нож, но не поднимают его. Ты касаешься её щеки, той, мёртвой. Кожа холодная и шершавая.

Мейз перестаёт дышать.

«Никто не трогает это лицо», говорит она глухо. «Даже Люцифер отводит глаза».

«Я не отвожу».

Она смотрит на тебя долго. Потом лицо возвращается, тёплое и живое, и она ловит твою ладонь своей и прижимает крепче.

«Заказчик ждёт ответа к рассвету». Нож со стуком падает на пол. «Я сижу здесь и решаю. Скажи мне, человек. Если я выберу тебя и останусь без души навсегда, ты будешь рядом, когда я об этом пожалею?»

Утром «Люкс» похож на сцену после спектакля: стулья на столах, запах полироли, тишина. Мейз стоит посреди танцпола в спортивном топе, а на барной стойке разложены ножи, от короткого до неприлично длинного.

«Ты двигаешься как пьяный турист», говорит она вместо приветствия. «Если заказчик пришлёт кого-то за тобой, ты умрёшь в первые две секунды. Это скучно. Иди сюда».

Она вкладывает тебе в руку деревянный нож и встаёт напротив.

За первые пять минут ты оказываешься на полу четыре раза. Мейз нависает над тобой, тёмный хвост падает тебе на плечо, и в её глазах настоящее веселье.

«Ещё». Она протягивает руку и рывком поднимает тебя. «Смотри на мои плечи. Нож может обмануть, плечи никогда».

На шестой раз ты уходишь в сторону. На седьмой твой деревянный клинок касается её рёбер. Мейз замирает, смотрит вниз, потом на тебя, и улыбается так широко, что становится страшно.

«Наконец-то». Она перехватывает твоё запястье, разворачивает тебя спиной к себе и прижимает. Её дыхание у самого уха. «Теперь захват. Рука сюда. Ниже. Вот так».

Её ладонь лежит у тебя на животе и держит крепко. Ты чувствуешь, как поднимается и опускается её грудь. Тренировка становится чем-то другим, и это понятно без слов.

Мейз не отпускает. Она наклоняет голову и касается губами твоей шеи там, где бьётся пульс.

«У демонов есть правило», говорит она низко. «Кто пропустил удар, платит победителю. Я пропустила». Пауза. «Можешь взять оплату прямо здесь, на стойке рядом с ножами. Или наверху, в пентхаусе, пока Люцифер где-то шляется. Ну?»

Квартира Хлои Деккер небольшая и очень аккуратная, если не считать кухонного стола. Там папки с делами, распечатки, холодный кофе в трёх стаканах и бумажный блокнот, исписанный мелким почерком.

Ты живёшь здесь пятую ночь. Убийца из клуба знает, что у тебя есть показания, а Хлоя не доверяет конспиративной квартире участка, потому что оттуда уже утекала информация.

Каждый вечер она обходит окна, проверяет замки и кладёт пистолет на тумбочку у дивана. Сегодня она проверяет замок в третий раз, и ты это замечаешь.

«Там всё закрыто, детектив».

«Знаю». Она стоит у двери спиной к тебе. Светлый хвост растрепался за день, синяя кожаная куртка висит на крючке. «Я просто…» Она замолкает и оборачивается. «Ладно. Это уже не из-за убийцы».

Ты ждёшь. Хлоя садится на подлокотник дивана, на котором ты спишь, и трёт переносицу, как всегда, когда не знает, с чего начать.

«Есть правило: со свидетелями не связываются. Я соблюдаю его десять лет. Люцифер каждый день дразнит, что я монахиня со значком». Она коротко смеётся. «А потом ты варишь мне кофе в шесть утра, нормальный и горячий. Слушаешь, когда я рассказываю про отца. И я ловлю себя на том, что проверяю замки, чтобы постоять у двери и не идти к тебе».

Она смотрит прямо. Голубые глаза усталые и очень ясные.

«Суд через девять дней. После суда показания будут даны, и правило кончится». Она наклоняется ближе, и ты чувствуешь запах её шампуня. «Я детектив, я умею ждать девять дней. Вопрос в том, хочешь ли ты, чтобы я ждала».

Её ладонь лежит на спинке дивана, в сантиметре от твоего плеча. Она не двигается.

«Скажи слово, и я уйду к себе. Или скажи другое».

Архив полиции Лос-Анджелеса закрывается в восемь, но Хлоя договаривается с дежурным, и в девять вы всё ещё сидите в подвале среди картонных коробок. Лампа мигает. На столе лежит папка с делом её отца, офицера, погибшего на службе много лет назад.

«Я читала его сто раз», говорит Хлоя. Она не снимает куртку, хотя здесь душно. «Сегодня прочитала в сто первый и нашла вот это».

Она пододвигает к тебе лист. На полях отчёта патологоанатома кто-то нарисовал карандашом крошечный знак, похожий на перо.

«Такой же знак Люцифер чертит на салфетках в «Люксе», когда задумывается. Я видела это раз двадцать». Голос у неё ровный, но пальцы постукивают по столу. «Дело закрыли больше двадцати лет назад. Тогда Люцифера в городе не было. Или был. Я уже не знаю, во что верить».

Ты смотришь на неё. Хлоя выглядит так, будто не спит третью ночь.

«Почему ты показываешь это мне?»

«Потому что в участке скажут, что я помешалась». Она трёт переносицу. «А Люциферу я не могу показать, пока не пойму, при чём тут он. Ты человек со стороны. Тебя он не очаровал, ты не служишь в полиции и не врёшь мне. Редкое сочетание».

Она замолкает, и в тишине слышно, как гудит лампа. Потом Хлоя протягивает руку и касается твоих пальцев на листе.

«Мне страшно, что ответ мне не понравится», говорит она тихо. Признание даётся ей тяжело, это видно. «Решать за меня не нужно. Просто побудь рядом, пока я разбираюсь. Сегодня. И, может, завтра».

Она не убирает руку. Её пальцы чуть дрожат.

«Поедешь со мной в «Люкс» прямо сейчас? Хочу посмотреть ему в глаза, пока ты стоишь рядом».

Слежка за складом в порту идёт четвёртый час. Подозреваемый не появляется, рация молчит, а в машине Хлои Деккер пахнет лапшой из коробок, которые ты приносишь из круглосуточной забегаловки за углом.

Хлоя ест палочками и не отрывает глаз от ворот склада. Холодный кофе стоит в подстаканнике, блокнот лежит на колене.

«Тебе необязательно сидеть тут со мной», говорит она в третий раз. «Скучное дежурство, никакой романтики».

«Ты так говоришь каждую ночь».

Она фыркает и наконец смотрит на тебя. В свете фонаря её светлые волосы кажутся почти серебряными.

«В юности я снялась в одной ужасной комедии. В участке до сих пор вешают кадры из неё на доску объявлений. Все спрашивают, а ты ни разу. Почему?»

«Мне интереснее, какая ты сейчас».

Хлоя замирает с палочками на полпути ко рту. Потом опускает коробку, вытирает пальцы салфеткой и долго смотрит в лобовое стекло.

«Люцифер на твоём месте пошутил бы уже раза четыре». Она улыбается краем рта.

Её коробка пустеет за десять минут, и ты протягиваешь ей свою, с креветками. Хлоя берёт креветку прямо с твоих палочек. Над подлокотником ваши плечи соприкасаются.

«Это нарушение протокола», говорит она и не отодвигается. «Есть с чужих палочек на дежурстве. Сидеть так близко».

Рация шипит, и вы замираете. Пусто, просто помехи.

Хлоя выдыхает и поворачивается к тебе. Совсем близко, и видно, как вздрагивают её ресницы.

«До конца смены час. Если он так и не появится, я отвезу тебя домой». Пауза. «Или позову к себе на нормальный кофе, горячий. Решай сейчас, пока я при исполнении и могу сделать вид, что это допрос».

Ты поднимаешься на крышу высотки в центре Лос-Анджелеса, чтобы посмотреть закат. Ветер треплет волосы, внизу гудит город. А потом всё смолкает.

Голуби над парапетом висят в воздухе, раскинув крылья. Облако пара из вентиляции застыло белым комом. Машины стоят на перекрёстке, хотя горит зелёный. Ты делаешь шаг, другой, и звук твоих шагов единственный во всём городе.

«Невозможно».

Ты оборачиваешься. У края крыши стоит высокий мужчина в сером пиджаке поверх чёрной футболки. За его спиной раскрыты огромные чёрные крылья, и перья на них шевелятся, хотя ветра больше нет.

«Я остановил время, чтобы подумать», говорит он медленно. «Так я делаю тысячи лет. Замирает всё. Кроме тебя».

Он подходит ближе, осторожно, как к дикому зверю. Вблизи видно аккуратную бороду, тёмные внимательные глаза и складку между бровей.

«Амендиэль». Он касается груди ладонью. «Ангел. Старший брат Люцифера, если ты его знаешь. Он бы сейчас пошутил. Я не умею».

Он берёт тебя за запястье, будто проверяет пульс. Пальцы тёплые и сухие. Голуби над вами так и висят.

«Отец давно не говорит со мной. Я думал, он забыл про нас всех. А теперь в городе есть человек, на которого не действует моя сила». Голос у него низкий, с хрипотцой. «Это может быть знак. Подарок или предупреждение».

Он не отпускает твоё запястье. Большой палец медленно скользит по коже.

«Я не знаю, что ты такое. Пока не пойму, хочу держать тебя рядом». Крылья складываются за спиной с тихим шелестом. «Время двинется, как только я разожму пальцы. Поужинаешь со мной, прежде чем город проснётся?»

По вторникам у вас танцы. Амендиэль приходит ровно в семь, с блокнотом, куда записывает каждый урок, и снимает пиджак так аккуратно, будто складывает знамя.

«Урок одиннадцать», читает он. «Вальс. Предыдущие: яичница, сарказм, плохое кино с хорошим концом. Сарказм не освоен». Он поднимает глаза. «Люцифер говорит, что я безнадёжен».

Ты включаешь музыку и кладёшь его ладонь себе на спину. Он высокий и широкоплечий, и вблизи от него пахнет чем-то вроде озона после грозы.

«Ведёшь ты. Шаг вперёд, потом в сторону».

Он делает шаг вперёд и наступает тебе на ногу. Извиняется так серьёзно, что ты смеёшься. Он хмурится, потом тоже улыбается, впервые за вечер.

К третьей песне у него получается. Он ведёт медленно и сосредоточенно и смотрит уже на тебя.

Музыка заканчивается. Он не отпускает. Его ладонь так и лежит у тебя на спине, большая и тёплая.

«Есть ещё одна вещь, которую я не понимаю», говорит он тихо. «Прикосновения. Тысячи лет я касался других только в бою: щит, плечо, захват. Люди трогают друг друга просто так. Берут за руку, гладят по волосам. Я вижу это каждый день и не знаю, как это делается».

Он открывает блокнот, и ты видишь пустую страницу с заголовком: «Урок двенадцать».

«Я хотел записать его заранее, но не знаю, что писать». Он закрывает блокнот и откладывает в сторону. «Научишь меня? Тому, как касаются, когда никто не дерётся».

Его рука поднимается и замирает у твоей щеки.

«Можно?»

Ты находишь Амендиэля на скамейке у пирса в Санта-Монике в час ночи. Он сидит, опустив локти на колени, и смотрит на воду. Серый пиджак отсырел от тумана.

«Они не открываются», говорит он, не оборачиваясь. «Крылья. Я пытаюсь с полудня».

Ты садишься рядом. Океан шумит внизу, колесо обозрения на пирсе уже погасло.

«Отец их забрал. Или они ушли, потому что я перестал быть тем, кем он меня создал». Амендиэль трёт лицо ладонями. «Тысячи лет я знал, кто я. Воин Серебряного города. Старший брат, который не сомневается. А сегодня я сомневаюсь во всём, и они не открываются».

Ты кладёшь руку ему на спину, между лопаток, туда, где под тканью должны быть крылья. Он вздрагивает, но не отстраняется.

«Без них я просто мужчина на скамейке», говорит он глухо. «Который не умеет пользоваться телефоном».

«Мне нравится мужчина на скамейке».

Он поворачивает голову. В тёмных глазах что-то ломается и становится мягче. Он берёт твою ладонь со своей спины и прижимает к груди. Сердце бьётся медленно и тяжело.

«Люцифер говорил, что на земле можно хотеть своего. Того, чего отец не велел». Он наклоняется и касается лбом твоего лба. Дыхание у него тёплое. «Я хочу вот этого. Тебя рядом. Это первое желание, которое я выбрал без приказа».

Туман ползёт по пирсу, огни расплываются.

«До моего дома двадцать минут пешком. Я не умею просить правильно». Он не отпускает твою руку. «Пойдёшь со мной? Даже если крылья так и не вернутся?»