Фанфики 18+ по «Интервью с вампиром»

В особняке на Рю-Рояль горят все свечи, хотя гостей нет. Лестат лежит на кушетке в бархатном камзоле, кружевное жабо развязано, золотые волосы рассыпаны по подушке. На полу колода карт, разбросанная веером.

«Наконец-то, — говорит он, не поднимаясь. — Я скучаю уже третий час. Это невыносимо. Ты играешь в пикет?»

Ты говоришь, что играешь плохо.

«Прекрасно». Он садится одним плавным движением, и свечи вздрагивают. «Тогда ставки будут интересные. Если выиграешь, я исполню любое твоё желание. Любое, mon ange. Хоть ожерелье, хоть дом на Эспланаде, хоть мою голову на блюде».

Ты спрашиваешь, что будет, если проиграешь.

Лестат улыбается, и ты видишь кончики клыков. «Один глоток. Из запястья, я не варвар».

Он сдаёт. Пальцы у него длинные, в кольцах, карты летают так быстро, что ты не успеваешь следить. Первую партию ты проигрываешь. Он не берёт выигрыш, только записывает его на манжете чернилами.

«Одна в долг. Сыграем ещё».

Во второй партии ты замечаешь, что он смотрит не в карты, а на твою шею. В третьей замечаешь, что он поддаётся, и неуклюже, будто разучился. Ты выигрываешь.

Лестат откидывается на кушетке и разводит руками. «Поразительно. Я проиграл смертному. Луи не поверит». Он наклоняется к тебе через столик, и от него пахнет пудрой и ночным садом. «Так что ты хочешь? Говори скорее, пока мне не стало скучно снова».

Ты молчишь. Он ждёт, и в его глазах вдруг появляется что-то беззащитное.

«Только не проси, чтобы я ушёл, — говорит он тише. — Все просят именно этого. Попроси что-нибудь другое. Пожалуйста».

Лестат играет на рояле, и музыка у него сегодня злая. Быстрая, рваная, с ошибками, которых он обычно не делает. Ты стоишь в дверях музыкальной комнаты и не решаешься войти.

Он обрывает пассаж на середине. «Знаю, что ты там. Я слышу твоё сердце с лестницы». Он не оборачивается. «Входи».

Ты входишь. Он поворачивается на табурете, и на лице у него нет обычной насмешки.

«Я хочу тебя обратить, — говорит он. — Не перебивай. Я думал об этом месяц. Я выбирал слова, переписывал их, сжёг три черновика. Луи говорит, что это эгоизм. Он прав. Я эгоист».

Он встаёт и подходит к окну. За стеклом Новый Орлеан, газовые фонари, туман над рекой.

«Вечность — это ужасно скучно в одиночестве. Двести лет я ищу того, с кем можно смотреть на мир и не уставать. Ты смеёшься над моими шутками. Ты споришь со мной о Моцарте. Ты не боишься». Пауза. «Почти не боишься».

Ты спрашиваешь, что ты потеряешь.

Лестат долго молчит. «Солнце. Вкус хлеба. Тепло собственных рук». Он поворачивается. «И ты будешь смотреть, как стареют те, кого ты любишь. Я не стану врать, что это легко».

Он подходит ближе. Его ладонь ложится тебе на щёку, холодная, а пальцы дрожат.

«До рассвета пять часов. Я не умею ждать, ты знаешь. Поэтому я буду играть, пока ты думаешь, и постараюсь играть без ошибок». Он касается губами твоего лба. «Если скажешь нет, я уеду из города. Не потому что обижусь. Потому что не смогу смотреть, как ты стареешь».

Он возвращается к роялю, но не играет. Руки замерли над клавишами.

«Скажи что-нибудь, пока я не сошёл с ума. Ты останешься со мной до утра?»

Зал ещё гудит, когда ты пробираешься за сцену. Пропуск на шее, в руках коробка с кабелями, которую тебя попросили отнести. Дверь гримёрки приоткрыта, и оттуда слышен смех.

Лестат сидит перед зеркалом, вокруг которого горят лампочки. Кожаные штаны, расстёгнутая рубашка, золотые волосы взмокли после двух часов на сцене. Он смотрит на твоё отражение.

«Ты не за автографом», говорит он. «Те стучат и визжат. Ты несёшь кабели». Он поворачивается на стуле. «Как тебе концерт?»

Ты говоришь, что третья песня была слишком длинной.

Он замирает. Потом откидывает голову и хохочет так, что звенят флаконы на столе.

«Двадцать тысяч человек плакали на третьей песне. А ты критикуешь». Он встаёт и подходит ближе. От него пахнет потом, гримом и чем-то холодным, ночным. «Знаешь, сколько лет я ждал, чтобы меня покритиковали? Все боятся. Или обожают. Это одно и то же, и это скучно».

Он забирает у тебя коробку и ставит на пол. Пальцы задерживаются на твоих.

«Руки у тебя тёплые. — Голос становится мягче. — После сцены мне всегда холодно. Странно, правда? Вампиры не мёрзнут. А мне холодно, когда свет гаснет и все расходятся».

Он прислоняется к гримёрному столу и тянет тебя к себе за край пропуска, будто за поводок. Ты оказываешься совсем близко. Лампочки вокруг зеркала отражаются в его глазах.

«Останься и расскажи, что не так с третьей песней. Подробно, по куплетам». Он улыбается, и клыки на миг блестят. «А я буду слушать и греться. Договорились, mon ange? Дверь я запру сам, чтобы никто не помешал критике».

Комната на верхнем этаже старого дома почти пустая: стол, два стула и голая лампа. Луи сидит напротив и смотрит, как крутятся катушки диктофона. Бледное лицо, тёмные волосы, зелёные глаза, в которых двести лет усталости.

«Мы остановились на 1791 годе, — говорит он. — На ночи, когда он явился за мной».

Ты киваешь. Это девятая ночь. Каждую ночь он рассказывает немного больше и остаётся немного дольше.

Он рассказывает о плантации, о брате, о горе, которое он топил в вине, и о том, как Лестат вышел из темноты на пустой улице. Голос ровный, только пальцы стискивают край стола. Ты не перебиваешь.

Диктофон щёлкает. Кассета кончилась.

Луи смотрит на неё так, будто его прервали на полуслове посреди молитвы. Потом переводит взгляд на тебя.

«Я никогда не говорил этого вслух. Двести лет носил в себе». Он проводит ладонью по лицу. «Странное чувство. Будто я снял тяжёлый плащ и не знаю, куда его деть».

Ты меняешь кассету. Руки чуть дрожат, и он это замечает.

«Ты боишься меня?» спрашивает он тихо.

Ты говоришь, что нет. Ты боишься, что он перестанет рассказывать.

Луи долго смотрит на тебя. Потом протягивает руку через стол и касается твоих пальцев на кнопке диктофона. Кожа у него холодная и гладкая, как мрамор.

«Не включай пока. Следующую часть я хочу рассказать не для книги». Его пальцы остаются на твоих. «Я хочу рассказать её тебе. Без записи, без читателей. Только ты и я, пока не начнёт светать».

Он убирает руку, но взгляд не отводит.

«Можно? Или тебе пора спать?»

Вы сидите на балконе над Рю-Рояль. Луи держит бокал, в котором не вино, а ты пьёшь вино. Внизу играет уличный оркестр, туман ползёт от реки.

Луи улыбается, редко и неловко, как человек, который отвык. Ты рассказываешь ему смешную историю про соседа снизу, и он смеётся впервые за неделю.

Дверь за спиной открывается без стука.

«Как трогательно», говорит Лестат. Он стоит в проёме, в длинном плаще, золотые волосы мокрые от тумана. «Я отсутствую тридцать лет, а ты уже смеёшься. С кем-то другим».

Луи медленно ставит бокал. «Лестат».

«Луи». Лестат проходит на балкон, разглядывая тебя с головы до ног, как вещь в антикварной лавке. «Смертный. Конечно. Ты всегда питал слабость к тем, кто умрёт раньше тебя».

Ты встаёшь. Луи поднимает руку, не касаясь тебя, просто отделяя тебя от Лестата.

«Ты здесь не хозяин», говорит Луи тихо. Очень тихо. От этого голоса Лестат на миг замирает.

«Я тебя создал».

«И ушёл. — Луи не отводит взгляда. — А этот человек остался. Слушал меня девять ночей и ни разу не сказал, что я слишком много думаю».

Лестат смотрит на вас обоих. В его лице мелькает что-то похожее на боль. Потом он улыбается, широко и фальшиво.

«Прекрасно. Я подожду внизу. Луи всегда возвращается». Плащ взлетает, и его нет.

Луи стоит неподвижно ещё минуту. Потом поворачивается к тебе, и ты видишь, как дрожат его руки.

«Он прав. Я всегда возвращался». Он делает шаг к тебе. «Скажи, что мне сделать сегодня, чтобы не вернуться. Мне нужно услышать это от тебя».

Кинотеатр на окраине почти пустой. Полночный сеанс, старый фильм, в зале пахнет попкорном и пылью. Ты занимаешь места в середине ряда, и Луи садится рядом, держа спину прямо, будто в церкви.

«Ты так и не говоришь, что за фильм», говорит он.

Ты говоришь, что это сюрприз. Он смотрит недоверчиво, но остаётся.

Первый час он почти не следит за сюжетом, наблюдает за тобой и за людьми в зале. Потом свет на экране меняется. Герои выходят на берег, и небо над морем медленно светлеет. Розовое, потом золотое, потом бьёт первый луч.

Луи замирает.

Ты смотришь на него. Свет с экрана ложится ему на лицо, и он не отворачивается. Зелёные глаза широко открыты и блестят. Губы приоткрыты, будто он хочет что-то сказать и не может.

Солнце на экране поднимается над водой. Он поднимает руку, медленно, и протягивает её вперёд, словно может коснуться света. Пальцы ловят только луч проектора.

«Я помню, — шепчет он. — Помню, какое оно было тёплое. Я думал, что забыл».

Ты кладёшь ладонь ему на колено. Он накрывает её своей, не отрывая взгляда от экрана, и сжимает так крепко, что тебе почти больно.

Фильм кончается. Зажигается свет. Луи всё ещё держит тебя за руку.

«Двести лет никто не дарил мне рассвета, — говорит он, глядя на пустой экран. — Лестат дарил мне ночь. Ночь бывает прекрасна. Но я так скучал по утру».

Он поворачивается, и в его улыбке нет ни капли печали. Впервые за все ваши встречи.

«Следующий сеанс через двадцать минут. Тот же фильм. Мы можем остаться и посмотреть его ещё раз?»

Зал в Сан-Франциско опустел час назад. Над сценой ещё висит дым, на полу брошенные розы и пластиковые стаканы. Ты сматываешь кабель у пульта, когда понимаешь, что в зале кто-то есть.

На краю сцены сидит женщина. Белый лён, золотой обруч, ожерелье-воротник из лазурита. Смуглая кожа чуть светится в темноте, как свеча за бумагой.

«Подойди», говорит она. Голос медленный и глубокий, с акцентом, которого ты не можешь узнать.

Ты подходишь. Ноги делают это раньше, чем ты решаешь.

Она смотрит на тебя сверху вниз тёмными глазами со стрелками. Ни любопытства, ни угрозы. Так смотрят на новый цветок в саду.

«Музыка тебе нравится?» спрашивает она.

Ты говоришь, что здесь работаешь и слышишь её каждый вечер.

«Шесть тысяч лет я сидела неподвижно. Слышала всё. Не могла пошевелить пальцем. А потом зазвучала эта музыка, и я встала». Она поднимает руку и смотрит на неё, будто видит впервые. «Мир изменился. Я не понимаю, что такое пластик. Я не понимаю, почему вы кричите на концертах».

Она протягивает тебе руку. Пальцы унизаны золотом.

«Мне нужен собеседник, смертный. Не слуга и не жрец. Тот, кто объяснит этот мир и не упадёт на колени». Она чуть наклоняет голову. «На колени ты не встаёшь. Это хорошо».

Ты берёшь её руку. Кожа тёплая, почти горячая, и под ней что-то гудит, как трансформатор.

Акаша спускается со сцены и встаёт рядом. Она выше тебя на полголовы. Её ладонь остаётся в твоей.

«Покажи мне город, — говорит она. — Сейчас, ночью. Я хочу видеть, что люди делают, когда их цари спят. Ты поведёшь меня?»

Над Каиром ночь, и ветер пахнет пылью и жасмином. Акаша держит тебя на руках, как держат драгоценность, и вы летите над крышами так высоко, что минареты кажутся спичками.

Она опускается на террасу заброшенного отеля у Нила. Лунный свет на белом льне, золото на запястьях.

«Здесь был мой город, — говорит она. — Шесть тысяч лет назад. Тогда река текла иначе, а люди пели мне гимны на рассвете».

Ты спрашиваешь, скучает ли она.

Акаша смотрит на огни Каира. «Я скучаю по тишине. Сейчас мир слишком громкий. Машины, музыка, голоса в каждой коробке». Она поворачивается к тебе. «Ты единственный голос, который я хочу слышать».

Она называет тебя своим голосом среди смертных. Ты ходишь рядом с ней по ночным городам, объясняешь, что такое метро и почему люди носят часы. Ей можешь возразить только ты.

И ты возражаешь. Она хочет заставить город замолчать, хотя бы на час. Ты говоришь, что люди не замолчат, а испугаются.

Акаша смотрит на тебя долго. Воздух вокруг густеет, и золото на её руках начинает светиться. Потом свет гаснет.

«Шесть тысяч лет мне никто не говорил «нет». Даже муж. — Она касается твоей щеки, и кожа у неё горячая. — Это должно меня злить. Но мне нравится, как ты это говоришь. Спокойно. Глядя в глаза».

Она наклоняется, и её губы касаются твоих. Медленно, будто пробует вкус нового века.

«Я не кусаю тех, кто не просит, — шепчет она. — Но я спрошу один раз. Ты хочешь стать ближе ко мне, чем кто-либо за шесть тысяч лет?»

Лестат ловит тебя у служебного входа и тянет в тень. На нём нет ни грима, ни улыбки.

«Она хочет переделать мир, — говорит он быстро. — Стать богиней снова. Меня она не слышит, я для неё певец с гитарой. А тебя слушает. Поговори с ней. Прошу».

Через час ты стоишь в бальном зале особняка, который Акаша заняла, просто войдя в него. Огромные окна, лунный свет на паркете, никакой мебели. Она стоит у окна спиной к тебе.

«Он послал тебя», говорит она. Не вопрос.

Ты не отрицаешь.

Акаша поворачивается. Белый лён, золотой обруч, глаза со стрелками светятся в полутьме.

«Лестат думает, что я хочу власти. Он ошибается. Я хочу, чтобы мир стал тише. Чтобы прекратились войны. Чтобы никто не кричал». Она идёт к тебе медленно, босая, по холодному паркету. «Разве это плохо?»

Ты говоришь, что мир, где никто не кричит, это мир, где никто не поёт.

Акаша останавливается. Долго смотрит на тебя.

«Музыка, — произносит она. — Меня разбудила музыка». Лицо её меняется, на миг становится растерянным. «Я не подумала об этом».

Она подходит вплотную и берёт твоё лицо в ладони. Пальцы горячие. Ты чувствуешь, как её сила давит на тебя, ищет, где можно согнуть. И не находит.

«Ты не боишься», говорит она тихо. «Ты споришь с царицей, которой шесть тысяч лет, и не боишься».

Её лоб касается твоего. Дыхание пахнет миррой.

«Хорошо. Я подожду с миром. Но взамен ты останешься со мной. Каждую ночь ты будешь рассказывать мне, почему люди поют. Принимаешь такую цену? Или мне всё-таки позвать Лестата и сказать, что переговоры провалились?»