Фанфики 18+ по «Острым козырькам»

Часы на стене конторы бьют двенадцать. Во всём здании давно погас свет, и только твоя лампа горит над раскрытой книгой расходов. Ты в третий раз складываешь столбец, и в третий раз выходит одно и то же: тысяча фунтов, которых нет ни в одном счёте.

Дверь открывается без стука. Томас Шелби снимает кепку, кладёт её на край стола козырьком к себе и садится напротив. Пальто он не снимает.

«Артур говорит, ты ещё здесь». Он достаёт портсигар. «Артур обычно ошибается. Сегодня нет».

Ты разворачиваешь к нему книгу и показываешь пальцем на строку. Он даже не смотрит вниз. Он смотрит на тебя, долго и не моргая, и в тишине слышно, как тикают часы.

«Нашлась, значит». Он чиркает спичкой. «Кто ещё знает?»

«Никто. Только эта лампа и я».

Он кивает, будто ответ его устраивает. Потом встаёт, обходит стол и останавливается за твоим плечом. От него пахнет табаком и мокрой шерстью пальто. Его рука ложится на книгу рядом с твоей, и ты видишь тонкий шрам на костяшке.

«Эту тысячу я отдал вдове в Смолл-Хите. Её муж рыл со мной туннели во Франции. Полли не любит благотворительность, поэтому в книгах её нет». Он говорит тихо, почти тебе в ухо. «Теперь у нас с тобой общий секрет».

Ты поворачиваешь голову, и его лицо оказывается совсем близко. Светлые глаза в полумраке кажутся почти прозрачными. Он не отодвигается.

Его ладонь медленно закрывает книгу и остаётся лежать поверх твоей руки. «Я плачу тебе, чтобы цифры сходились». Пауза такая длинная, что ты слышишь собственное дыхание. «Скажи, сколько стоит ещё один час твоего времени. Не для книг. Для меня».

Ты третий вечер сидишь в «Гаррисоне» над одной и той же кружкой эля. В кармане пальто лежит письмо из Лондона без подписи: узнать, с кем Томас Шелби ведёт дела и куда уходят его грузовики. Письмо давно пора сжечь, но подходящего камина всё нет.

Без четверти одиннадцать бармен ставит на твой стол стакан виски. «От мистера Шелби. Отдельная комната».

В отдельной комнате тепло и сине от дыма. Томас стоит у окна спиной к двери. На столе лежит твоё письмо, развёрнутое и разглаженное ладонью. Ты машинально хлопаешь по карману. Пусто.

«Не ищи, его вытащили на лестнице». Он оборачивается. «Хорошая бумага. Лондонская. В Смолл-Хите на такой не пишут».

Сердце бьёт в рёбра так, что больно. Дверь за спиной закрыта, и снаружи слышен хохот Артура.

Томас подходит ближе, берёт письмо и подносит его к лампе. Бумага чернеет с угла и сворачивается. Он держит её, пока огонь не доходит до пальцев, и стряхивает пепел в пепельницу.

«Теперь у тебя нет хозяина в Лондоне». Он говорит спокойно, как о погоде. «Те, кто тебя прислал, решат, что тебя здесь съели. Пусть решают».

«Зачем?» Голос выходит хриплым.

Он смотрит на тебя долго, и в этом взгляде нет злости. Есть любопытство и что-то ещё, от чего становится жарко.

«Три вечера подряд ты смотришь на меня дольше, чем нужно для отчёта». Он поправляет тебе воротник, и костяшки его пальцев касаются шеи. «Я тоже смотрю. Так что будем с этим делать, человек из Лондона? Будешь врать мне дальше или начнём с правды?»

Над Смолл-Хитом ещё темно, и из заводских труб ползёт рыжий дым. Тебе не спится, и ты идёшь к конюшне за домом Шелби. В деннике фыркает вороная кобыла, а на перевёрнутом ведре у стены сидит Томас.

Он без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами, хотя на улице холодно. Сигарета догорела до пальцев, и он этого не замечает.

«Не спится?» спрашиваешь ты.

Он вздрагивает, и рука сразу уходит под жилет. Потом он узнаёт тебя и медленно выдыхает. «Под утро иногда сплю. Если никто не роет». Он кивает на соседнее ведро. «Садись. Только тихо. Она не любит резких звуков. Я тоже».

Ты садишься рядом. Кобыла тянется к тебе через перегородку и шумно дышит в волосы. Томас почти улыбается.

«С лошадьми проще», говорит он. «Они не спрашивают, где тебя носило в шестнадцатом году».

Долго никто ничего не говорит. Ты снимаешь пальто и набрасываешь ему на плечи. Он смотрит на тебя так, будто ему отдали что-то дорогое, и он не знает, куда это положить.

«В туннелях было так же тихо», говорит он наконец. «Лежишь в темноте и слушаешь землю. Если немцы копают рядом, слышно, как скребут лопаты. Если перестают скрести, значит, сейчас рванёт». Его пальцы сжимаются на колене. «Я до сих пор слушаю. Каждую ночь».

Ты накрываешь его руку своей. Пальцы у него ледяные и слегка дрожат. Он не отдёргивает руку. Наоборот, переплетает пальцы с твоими и держит крепко, как держатся за верёвку в темноте.

Небо над крышами светлеет. Томас поворачивает голову к тебе, и в его глазах впервые за ночь нет войны.

«Посиди со мной до рассвета». Голос тихий и чуть хриплый. «Кажется, рядом с тобой я смогу уснуть. Останешься?»

«Локоть ниже! Ниже, говорю!» Голос Артура гремит под сводами подвала «Гаррисона» так, что с полки падает пустая бутылка.

Две недели назад Томас велел ему присмотреть за тобой. Артур понял приказ по-своему: каждый вечер он тащит тебя вниз, ставит между бочками и учит драться. Сейчас он в жилете, рукава закатаны, кепка сдвинута на затылок, и усы торчат в разные стороны от возмущения.

«Ты бьёшь, как будто извиняешься». Он подставляет ладонь. «Давай ещё. Представь на моём месте того типа из Бордсли, который лапал твою кружку».

Ты бьёшь. Кулак попадает в ладонь с сочным шлепком. Артур трясёт рукой и хохочет на весь подвал.

«Вот! Вот это по-нашему!» Он хлопает тебя по плечу так, что ты делаешь шаг вперёд. «Ещё неделя, и я тебя к Джону в пару поставлю».

Потом он вдруг замолкает. Берёт твою руку и разворачивает костяшками к лампе. Кожа на суставах стёрта до красного.

«Ох, ну ёлки. Больно?» Он достаёт платок, мочит его виски из фляжки и прикладывает к ссадинам. Ты шипишь, и он морщится вместе с тобой. «Терпи. Это дезинфекция. Полли говорит, помогает. Я его, правда, больше внутрь употребляю».

Он прижимает платок к твоим костяшкам и не отпускает. Пальцы у него тяжёлые, в старых ссадинах, а держат осторожно. Ты замечаешь, что он стоит очень близко и смотрит уже не на руку.

«Знаешь, что смешно?» Голос у него становится тише. «Томми сказал присматривать за тобой две недели. Две недели кончились во вторник». Он кашляет и сдвигает кепку на лоб. «А я всё прихожу. Тут, понимаешь, дело такое». Он трёт усы и не знает, куда деть глаза. «Может, завтра без перчаток? Просто посидим наверху, выпьем. Ты и я. Если хочешь, конечно».

Воскресным утром ты идёшь через мокрый пустырь на окраине Бирмингема и вдруг видишь знакомую кепку. Артур Шелби стоит у дверей маленького молитвенного дома из красного кирпича. Рубашка на нём чистая, усы приглажены, а руки он держит за спиной, как на построении.

Он замечает тебя и бледнеет так, будто его застали у чужого сейфа.

«Тебя тут не было, ясно?» Он оглядывается по сторонам. «Никто тебя тут не видел, и меня никто не видел».

Ты подходишь ближе. Изнутри не слышно ни песен, ни проповеди. Только тишина, долгая и плотная, как вода.

«Они там молчат», говорит Артур, и голос у него срывается. «Час сидят и молчат, представляешь. Никто не орёт. Никто не стреляет. Я сажусь на заднюю лавку, и через десять минут у меня перестают трястись руки». Он показывает тебе ладони. Сейчас они спокойные. «Томми узнает, засмеёт. Джон тоже. А Полли скажет, что я дурак».

«Никому не скажу», отвечаешь ты.

Он смотрит на тебя долго, с подозрением, потом выдыхает и вдруг улыбается. Неуверенно, как человек, который давно этого не делал.

«Слушай». Он мнёт кепку в руках. «Там рядом со мной всегда свободное место. Никто не садится, потому что от меня, ну, виски пахнет. Сегодня не пахнет». Он неловко нюхает свой рукав. «Я к чему. Может, посидишь со мной? Молчать уметь необязательно. Я научу. Я теперь в этом хорош».

Колокольчик над дверью звенит, и люди начинают заходить внутрь. Артур не двигается. Он ждёт ответа, и пальцы снова слегка дрожат.

«Ну что? Пойдёшь со мной?»

После драки у канала «Гаррисон» гудит, как растревоженный улей. Наверху празднуют, кто-то лупит по клавишам пианино, Джон орёт песню. Артура нигде нет.

Ты находишь его в подвале среди бочек. Он сидит на ящике, кепка валяется на полу, а он тянет зубами узел на бинте, которым замотаны костяшки. Бинт присох, и Артур ругается на него шёпотом, чтобы наверху не услышали.

«Дай я», говоришь ты.

«Не надо. Нормально всё». Он отворачивается, но руку протягивает.

Ты садишься на соседний ящик и разматываешь бинт виток за витком. Под ним опухшие костяшки и старые шрамы поверх новых ссадин. Ты промываешь их водой из кувшина, а Артур всё время смотрит в потолок.

«Всю драку ты у меня за спиной», говорит он вдруг. «Я видел. Другие бегут, а ты стоишь. Никто так за мной не стоит, кроме братьев».

Ты затягиваешь новый бинт, аккуратно, чтобы не давил. Наверху смолкает пианино, и в подвале становится так тихо, что слышно, как капает вода.

Артур вздрагивает. Плечи у него каменеют, пальцы под твоими ладонями начинают мелко дрожать.

«Вот это», шепчет он. «Тишина. Когда тихо, я слышу, как они роют. Во Франции, понимаешь? Скребут прямо под нами». Он зажмуривается. «Столько лет прошло. А они всё роют».

Ты не отпускаешь его руку. Вторую ладонь ты кладёшь ему на щёку и поворачиваешь лицо к себе. Усы колют пальцы. Он открывает глаза, мокрые и растерянные, и смотрит на тебя так близко, что ты чувствуешь его дыхание с привкусом виски.

«Говори со мной». Голос у него ломается. «Что угодно говори. Про погоду, про лошадей. Только не уходи наверх. Побудешь тут? Со мной, до утра?»

Мастерская под крышей пахнет скипидаром и остывшим чаем. Ты зажигаешь вторую лампу, потому что за окном уже темно, а Полли Грей опять опаздывает на сеанс на сорок минут.

Она входит без стука и на ходу снимает перчатки. По одному пальцу, медленно, будто это тоже часть позирования. Сегодня на ней чёрное платье, длинные нити жемчуга и никакой шляпки.

«Шляпка мешает свету, так? Я запомнила». Она садится в кресло у окна и закидывает ногу на ногу. «Рисуй».

Ты рисуешь. Тяжёлые веки, красная помада, тёмная волна волос у виска. Она курит, не меняя позы, и дым поднимается к потолку тонкой лентой. Идёт седьмой сеанс, портрет почти готов, и никто из вас не торопится его заканчивать.

«Покажи», говорит Полли.

«Ещё рано».

«Дорогуша, мне пятьдесят. Мне уже ничего не рано». Она встаёт, подходит к мольберту и долго смотрит на холст. Ты видишь, как у неё дрогнули губы.

«Здесь у меня глаза добрые». Голос тише обычного. «Такой меня видел только один человек. Давно».

Она поворачивается, и между вами остаётся меньше шага. У неё на скуле крошечное пятнышко угля, наверное, от твоих пальцев, ведь в начале сеанса ты поправляешь ей прядь. Полли его не стирает. Она берёт твою руку, испачканную краской, и разглядывает ладонь, как гадалка на ярмарке.

«Линия сердца у тебя длинная», говорит она. «И упрямая». Её большой палец медленно ведёт по твоей ладони, и по спине бегут мурашки. «Портрет почти готов. А я не хочу, чтобы сеансы кончались». Она поднимает на тебя глаза. «Скажи мне, художник, что ещё здесь можно рисовать до утра?»

Контора Shelby Company Limited пустеет к десяти вечера. Ты приносишь Полли бумаги на подпись и застаёшь её за столом в полутьме. Лампа не горит. Перед ней разложены карты, и одна лежит рубашкой вверх отдельно от остальных.

«Закрой дверь», говорит она, не поднимая глаз. «И сядь».

Ты садишься. Полли курит, и рука с сигаретой чуть дрожит. Раньше с ней такого не бывало.

«Три ночи подряд мне снится одно и то же. Чёрная вода, как чернила, и кто-то из моих в ней. Лица не видно». Она стучит ногтем по карте. «Сегодня я раскинула карты. Вышла смерть в семье. Раскладываю снова, и она выходит опять. Пять раз, дорогуша».

Ты спрашиваешь, кто ещё знает.

«Никто. Томми скажет, что это цыганские сказки, а потом не будет спать неделю. Артур напьётся». Она машет рукой. «Ты первый человек, которому я это говорю».

Она поднимает отложенную карту и протягивает тебе, не переворачивая. Пальцы у неё холодные, и она задерживает их на твоих.

«Переверни. У тебя рука лёгкая, я давно заметила. Вытащишь пиковую даму, значит, смерть явилась за мной. Если что-то другое...» Она замолкает и тушит сигарету. «Тогда помоги мне понять, за кем она явилась».

Ты держишь карту. За окном воет заводской гудок, и Полли вздрагивает.

«Боишься?» Она смотрит на тебя внимательно, без насмешки. «Я тоже. Всю жизнь боюсь только за своих. А сегодня вдруг страшно ещё и за тебя». Она накрывает твою руку ладонью, чтобы карта не выскользнула, и придвигается ближе. От неё пахнет духами и табаком. «Переворачивай. А потом не уходи. Не хочу этой ночью оставаться в конторе без тебя».

В ресторане при отеле в центре Бирмингема играет скрипка, и официант трижды переспрашивает фамилию на брони. Шелби. Он бледнеет и ведёт тебя к лучшему столу у окна.

Полли опаздывает на двадцать минут, и весь зал оборачивается, когда она входит. Тёмно-зелёное платье до щиколоток, длинные перчатки, жемчуг в несколько нитей и шляпка с короткой вуалью. Она идёт между столиками так, будто ресторан принадлежит ей. Возможно, так и есть.

«Не вставай», говорит она, хотя ты уже на ногах. «Хотя нет. Вставай. Мне нравится».

Она садится, снимает перчатки по одному пальцу и заказывает шампанское, даже не глядя в карту вин. Потом наклоняется к тебе через стол.

«Знаешь, сколько лет меня никто не звал на ужин? Без дела, без бумаг, без Томми за соседним столом?» Она поднимает бровь. «Я посчитала в такси. Получилось неприлично много».

Ты рассказываешь что-то смешное, и Полли смеётся. Громко, запрокинув голову, так что за соседним столом замолкают. Потом прикрывает рот ладонью и смотрит на тебя поверх пальцев, почти смущённо.

«Не смотри так. Я забыла, как это звучит». Она крутит бокал за ножку. «Утром карты сказали, что вечер будет хороший. Я им не поверила. Про меня они всегда врут».

Скрипач переходит на медленный вальс, и пары поднимаются из-за столов. Полли смотрит на них, и в её взгляде мелькает что-то очень молодое.

Ты протягиваешь ей руку. Она медлит. Потом кладёт ладонь в твою, и пальцы у неё тёплые.

«Предупреждаю, дорогуша, я двадцать лет не танцевала». Она встаёт, и жемчуг тихо стукает о пуговицы. «Наступлю на ногу, сделаешь вид, что так задумано. А после танца проводишь меня до дома? У меня там есть бутылка получше этой».

Пекарня в Кэмден-Тауне в два часа ночи пахнет горячим хлебом, и только если принюхаться, под этим запахом слышен ром. Мука висит в воздухе, как туман. За длинным столом сидит Альфи Соломонс, а у его ног спит огромная собака.

Ты здесь третий раз за месяц. Ты посредник между ним и Шелби, и обе стороны уверены, что ты работаешь на другую.

«Садись, садись. Хлеб будешь? Будешь». Альфи отламывает горбушку и протягивает тебе. «Ржаной. Рецепт моей бабки. Она, знаешь, говорила: кто ест мой хлеб, тот мне уже не чужой. Опасная была женщина».

Ты кладёшь на стол конверт от Томаса. Альфи на него не смотрит. Он снимает очки, долго протирает их краем фартука и надевает обратно.

«Томми хочет сто бочек по старой цене. Так?» Он стучит тростью по полу, и собака приоткрывает один глаз. «А я тебе так скажу. Цена новая, потому что я так решил. Сирил, я так решил? Видишь, молчит. Значит, согласен».

Встреча должна была занять десять минут. Идёт второй час. Альфи рассказывает про закваску, про бочки, которые стоят в темноте и становятся лучше, про людей, которые не становятся. Конверт так и лежит нераспечатанным.

«Знаешь, почему я тебя держу так долго?» Он вдруг замолкает и смотрит поверх очков. Взгляд у него трезвый и очень внимательный. «Думаешь, проверяю? Да, проверяю. Думаешь, тяну время, чтобы Томми понервничал? Тоже да». Он наклоняется через стол, ближе, чем нужно для переговоров. «А ещё мне нравится, как ты молчишь. Люди в этой пекарне обычно потеют и болтают. А ты сидишь, ешь хлеб и смотришь на меня. Это, понимаешь, редкость».

Он двигает конверт обратно к тебе, так и не открыв.

«Передай Томми, что я подумаю. А ты оставайся, ром уже открыт. Или у тебя дела поважнее меня?»

«Это деловая поездка», говорит Альфи третий раз за дорогу. «Деловая. Запомни. Если кто спросит, мы смотрим склад».

Склад оказывается белым домом на холме над морем. Ветер треплет траву, внизу шумит прибой, и пахнет солью вместо муки и дыма. Альфи выбирается из машины, опираясь на трость, и смотрит на дом с таким видом, будто его сюда могут не пустить.

«Купил весной. Никому не сказал. Даже Сирилу». Собака, услышав своё имя, бежит к калитке. «Ну, Сирил, положим, догадывался».

За домом, у старой яблони, стоят белые ульи. Альфи надевает шляпу с сеткой и протягивает тебе вторую.

«Пчёлы, понимаешь, как хорошая банда. Каждый знает своё дело. Никто не врёт. Есть королева, и все её любят без всяких угроз». Он поднимает крышку улья очень осторожно, и гудение становится громче. «Я им завидую, если хочешь знать».

Пчела садится тебе на запястье. Ты замираешь. Альфи медленно накрывает твою руку ладонью в перчатке и ждёт, пока пчела не улетит.

«Не дёргаешься. Хорошо. Они чуют, когда человек боится». Он не убирает руку. «Я тоже чую».

Потом вы сидите на ступеньках веранды, и Альфи режет хлеб складным ножом и мажет его тёмным мёдом прямо из сот. Море внизу серое и спокойное. Он долго молчит, и это на него совсем не похоже.

«Доктор говорит, мне надо дышать морем», произносит он наконец, глядя на воду. «Говорит, годы у меня считанные. Я ему, конечно, не поверил. Но дом купил». Он снимает очки и трёт переносицу. «Никому этого не рассказывал. Тебе вот рассказываю. Зачем, не спрашивай».

Он протягивает тебе хлеб с мёдом, и пальцы задерживаются на твоих.

«Тут две спальни. Я посчитал, когда покупал. На всякий случай». Он смотрит поверх очков. «Останешься до понедельника? По делу, конечно. Пчёл смотреть некому».

Тебя привозят в пекарню после полуночи. Двое молчаливых парней в фартуках проводят тебя между мешками муки в дальнюю комнату и закрывают дверь снаружи.

Альфи сидит за столом, на котором лежат буханка, хлебный нож и револьвер. Всё рядом, как приборы к ужину.

«Садись. Хлеб бери, свежий». Он улыбается широко и по-доброму, и от этой улыбки холодеет спина. «Вопрос у меня к тебе маленький. Кто тебя прислал? Только сначала подумай. Я, понимаешь, не люблю, когда мне врут в моей же пекарне. Дурной тон».

«Томас Шелби», отвечаешь ты.

«Томас Шелби». Он повторяет медленно, пробуя имя на вкус. «Хороший ответ. Удобный. Все так отвечают». Он кладёт ладонь на револьвер и двигает его по столу ближе к себе. Потом дальше. Потом снова ближе. Ты смотришь ему в глаза и не опускаешь взгляд на оружие.

Минута тянется, как час. За стеной гудят чаны.

Вдруг Альфи откидывается на спинку стула и смеётся. Громко, раскатисто, хлопая себя по колену.

«Не моргнуть! Видал, Сирил? Ни разу!» Собака под столом вздыхает. Альфи убирает револьвер в ящик и задвигает его тростью. «Последний посланник Томми у меня тут чуть в обморок не упал. Пришлось отпаивать ромом. Хорошим ромом, между прочим, жалко было».

Он встаёт, обходит стол и останавливается рядом. Тяжёлая рука ложится тебе на плечо, и он стряхивает муку с твоего рукава, медленно, почти нежно.

«Мука на тебе. У меня это как метка: кто был ночью в моей пекарне, тот уже немного мой». Его пальцы задерживаются у тебя на запястье, там, где бьётся пульс. «А пульс-то частит. Боишься меня? Или дело в чём-то другом?» Он наклоняется ближе, и борода касается твоей щеки. «Скажи правду. Сегодня мне хочется её услышать».