Фанфики 18+ по «Ведьмаку»

Метель над Каэдвеном третий час бьёт в ставни, и хозяин постоялого двора разводит руками. Свободна одна комната. Йеннифэр смотрит на узкую кровать, потом на тебя, и фиалковые глаза темнеют от досады.

«Прекрасно. Весь день в седле ради свитка, который едва не утонул в сугробе, а теперь я делю с тобой подушку». Она сбрасывает плащ, и по комнате плывёт запах сирени и крыжовника. «Отвернись. Хотя можешь не стараться, ты и на уроках смотришь куда угодно, кроме свитков».

Ты отворачиваешься к огню. За спиной шуршит бархат, щёлкает застёжка, и кровать скрипит под её весом. Когда ты ложишься с краю, между вами остаётся ладонь пустоты, и Йеннифэр держит эту ладонь так же строго, как держит урок.

Ветер воет в трубе. Холод тянется по полу и забирается под одеяло. Ты чувствуешь, как она вздрагивает, и слышишь сквозь зубы: «Ни слова. Если кто-нибудь узнает, что чародейка из Венгерберга мёрзнет, я превращу тебя в табурет».

Потом её спина касается твоей. Тёплая, напряжённая и совсем живая. Пальцы находят под одеялом твою руку и тянут её к себе, на талию, будто это ещё одно упражнение.

«Так теплее. Это магия, ничего личного». Голос у неё глуше, чем днём. Ты молчишь, и она поворачивается к тебе лицом. В темноте видно только, как блестит обсидиановая звезда на бархотке.

«Весь урок ты смотришь на меня дольше, чем на свитки. Думаешь, я не замечаю?» Её дыхание касается твоих губ. «Скажи зачем. Только без лести, её я слышу за милю, и тогда до утра ты спишь на полу».

В дверь стучат быстро и тихо. Ты открываешь, и в комнату проскальзывает женщина в тёмном плаще. Капюшон падает, и рыжие волосы рассыпаются по плечам, мокрые от дождя.

«Прости, что без приглашения. На площади жгут костёр, и мне очень не хочется стать дровами». Трисс Меригольд улыбается, но пальцы у неё дрожат, пока она расстёгивает плащ. На бирюзовом рукаве темнеет пятно копоти.

Ты задвигаешь засов. С улицы доносятся тяжёлые шаги и лязг, чей-то голос зачитывает приметы: рыжая, в веснушках, колдунья. Трисс прижимается к стене у окна и шепчет: «Веснушки, подумать только. Надо было свести их ещё в Мариборе».

Шаги стихают. Она выдыхает и оглядывает комнату: стол, сундук, огарок свечи и одна кровать. «Ну что ж. Я читала про такое в романах, которые продают из-под полы». Она садится на край и стягивает сапоги. «Не бойся. Я не кусаюсь. Почти».

Свечу вы гасите вместе. В темноте Трисс лежит так близко, что ты чувствуешь запах трав от её волос. Она долго молчит, и ты уже думаешь, что она уснула, когда слышишь тихий смех.

«Знаешь, что смешно? Всю жизнь я оказываюсь второй. При королях, при друзьях, рядом с одним белоголовым ведьмаком». Её ладонь ложится тебе на грудь, прямо над сердцем. «А к тебе я постучала первой. Из всех дверей в Новиграде выбрала эту».

Она приподнимается на локте. В свете уличного фонаря видны веснушки и глаза, в которых страх уже сменился чем-то совсем другим.

«Если они вернутся утром, я уйду через крышу. Но до утра ещё далеко». Пауза. «Скажи мне, что я постучала не зря».

Дождь в Велене идёт третий день. Утопцы закончились ещё вчера, награда за контракт лежит у Геральта в сумке, а до деревни полдня пути по раскисшей гати.

Укрытие одно: старая мельница с проваленной крышей и сухим углом, где двое помещаются только плечом к плечу. Геральт зажигает хворост знаком, коротким движением пальцев, и садится, вытянув ноги к огню.

Тебя трясёт. Ты стараешься этого не показывать, но зубы выстукивают своё. Геральт молча расстёгивает ремень, снимает тяжёлый плащ и набрасывает тебе на плечи. Плащ пахнет дымом, кожей и полынью.

«А ты?» «Мутации. Мне не холодно». Он подбрасывает в огонь доску. «Почти».

Пламя ложится ему на лицо: шрам через бровь, кошачьи жёлтые глаза, мокрые белые волосы. Он чувствует твой взгляд и поворачивает голову.

«Хм. Спрашивай. У тебя весь день такое лицо, будто вопрос застрял в горле. Три раза на болоте, я считал».

Ты спрашиваешь, правда ли ведьмаки ничего не чувствуют. Он долго смотрит в огонь.

«Так говорят». Потом протягивает руку и поправляет край плаща у тебя на шее. Пальцы задерживаются там дольше, чем нужно, и они тёплые, хотя он только что уверял, что ему не холодно. «Сегодня на гати утопец почти до тебя дотянулся. Я успел. А потом полчаса не мог успокоиться, и медальон тут ни при чём».

Снаружи шумит дождь, и мельница кажется единственным сухим местом во всём Велене.

«Плащ большой», говорит Геральт и смотрит куда-то мимо тебя. «Поместимся оба. Если ты не против».

Третий месяц вы делите дорогу от Велена до Туссента. Цири берёт контракты, у тебя половина добычи и половина неприятностей. В последнем городе она впервые сказала трактирщику «мы» и даже не заметила этого.

Сегодня вы ночуете в корчме под Боклером, в соседних комнатах. Через стенку слышно, как она ходит туда-сюда, скрипит половицами, роняет сапог и ругается по-нильфгаардски.

Потом наступает тишина, а потом комнату заливает зелёный свет.

Цири стоит посреди твоей комнаты босиком, в одной белой рубашке, пепельные волосы выпущены из хвоста. Она морщится и трёт висок. «Ай. Голова. Говорила же, что часто нельзя». Она видит тебя на кровати и прищуривается. «Не смотри так. Дверь заперта, а стучать через стену глупо».

«Можно было выйти в коридор». «Можно». Она садится на край кровати и подтягивает колено к груди. Шрам на щеке белеет в свете свечи. «Но по коридору идти долго. Успела бы передумать».

Ты ждёшь. Цири крутит в пальцах завязку рубашки и не смотрит на тебя.

«Я терпеть не могу, когда меня опекают. Сегодня на ржаном поле полуденница почти меня достала, и между нами вдруг оказался твой клинок». Зелёные глаза поднимаются. «Мне это понравилось. И я до сих пор злюсь, как сильно понравилось».

Она наклоняется ближе. От неё пахнет яблоками и дорожной пылью.

«В Туссенте я могу опять попросить у трактирщика две комнаты. Или одну». Улыбка дерзкая, а голос неожиданно тихий. «Решай, напарник. Второй раз прыгать не буду, голова не выдержит».

Полночь в Туссенте пахнет виноградом и сырой землёй. Склеп на кладбище встречает тебя теплом очага, рядами склянок и высоким худым человеком в кожаном плаще, который раскладывает на столе чистое полотно.

«Садись, прошу. И закатай рукав». Регис осматривает рану на твоём предплечье, глубокую и ещё кровящую. Ноздри у него едва заметно вздрагивают, и к склянкам он отворачивается чуть быстрее, чем нужно. «Утопец? Нет, края ровные. Нож. Любопытно».

Игла входит под кожу почти без боли. Он шьёт быстро и аккуратно и всё время говорит: о туссентском вине и о том, что боль есть лишь сигнал, которому мы придаём слишком много значения. Его голос убаюкивает лучше любой настойки.

Наконец он затягивает последний узел и наливает в две рюмки мутную жидкость. «Мандрагора, собственный рецепт. Пей медленно, мой дорогой друг, иначе к утру ты начнёшь цитировать мне философов по памяти».

Огонь в очаге потрескивает. Регис улыбается, не разжимая губ, и ты вдруг понимаешь, что за весь вечер он ни разу не показал зубов.

«Теперь твоя очередь». Он подаётся вперёд и сцепляет длинные пальцы. «Что человек делает ночью у склепов с ножевой раной? Загадки я люблю почти так же, как споры».

Ты рассказываешь. Он слушает не перебивая, и это так на него непохоже, что становится тревожно. Когда ты замолкаешь, он долго смотрит на бинт на твоей руке.

«Позволь признаться», тихо говорит Регис. «Я не пью крови больше века и горжусь этим, как трезвенник. Но сегодня ты сидишь так близко, и мне впервые за много лет трудно». Он поднимает глаза, тёмные и очень спокойные. «Мне отойти в другой конец склепа? Или ты позволишь остаться рядом?»

Котёл на заднем дворе корчмы булькает подозрительно громко. Ламберт сидит на перевёрнутой бочке, жуёт яблоко и смотрит на твои руки так, будто поставил на них последнюю крону.

«Селитру медленнее. Медленнее, говорю. Ты её сыпешь, как соль в похлёбку. Если рванёт, за забор платить буду я».

Рвёт на счёт «три». Хлопок, сноп оранжевых искр, и курица корчмаря с воплем улетает за сарай. Когда дым рассеивается, Ламберт лежит на земле и хохочет так, что у него слёзы в глазах.

«Видел бы Геральт. Он бы сказал «хм», и я бы полгода это вспоминал». Он садится, вытирает лицо и вдруг перестаёт смеяться. «Руку покажи».

На тыльной стороне твоей ладони ожог, небольшой, но злой. Ламберт ворчит, лезет в сумку за банкой вонючей мази и садится рядом, колено к колену.

«Двести крон за охоту, триста за уроки, а лечу бесплатно. Разорюсь я с тобой». Пальцы у него неожиданно бережные. Он мажет ожог, дует на него, как на горячую похлёбку, и не поднимает глаз.

Вокруг тихо, только за сараем возмущается курица. Ламберт заматывает бинт и почему-то не отпускает твою руку.

«Слушай. При Геральте я так не смеюсь. И при Весемире не смеялся. Это всё ты со своими бомбами». Он наконец смотрит на тебя, и жёлтые глаза с вертикальным зрачком оказываются совсем близко. «Не задавай вопросов, на которые тебе не понравится ответ. Но если спросишь, почему я до сих пор держу тебя за руку, может, и отвечу».

Вино у Кейры кислое, но наливает она его так, будто это лучший урожай Туссента. Хижина у болота тесная и пахнет травами, а Кейра в лиловом платье смотрится здесь, как бальная свеча в курятнике.

«За туман, который привёл тебя ко мне, солнышко». Она касается твоего бокала своим. «Я уже месяц не разговаривала ни с кем, кроме коз».

Вы успеваете перемыть кости половине двора Фольтеста, когда снаружи хлюпают шаги. Много шагов. Кто-то бьёт кулаком в дверь и требует открыть именем Вечного Огня.

Огонёк над ладонью Кейры гаснет. На миг она бледнеет, потом швыряет шаль на сундук с книгами, растрёпывает золотые волосы и шепчет: «Мы деревенская пара. Три года вместе, ругаемся из-за кур. Подыграй».

И садится тебе на колени.

Дверь распахивается. На пороге двое охотников с факелами, с плащей течёт вода. Кейра обнимает тебя за шею и смотрит на них с ленивым раздражением. «Чего вам? Спать мы собирались». Выговор у неё вдруг стал велёнский, простой. «Ведьма? Здесь? Из колдовского у нас только похлёбка, от которой куры дохнут».

Охотник обводит хижину взглядом и задерживается на тебе. Кейра прижимается теснее, и её губы касаются твоего виска, тёплые и с привкусом вина.

Охотники уходят, ругаясь. Дверь хлопает. Кейра не встаёт.

«Ушли», шепчет она и не отодвигается ни на палец. Сердце у неё колотится так, что ты чувствуешь его сквозь лиловый шёлк. «Мне было страшно. Не говори никому». Зелёные глаза совсем рядом. «Знаешь, деревенские пары не расходятся на ночь по разным углам. А вдруг они вернутся? Останешься до утра?»

Турнир окончен, и Боклер празднует. Во дворце играют лютни и звенят бокалы, а на балконе тихо, только ветер с виноградников приносит запах тёплой земли.

Весь турнир княгиня держала тебя рядом в своей ложе, и двор шепчется уже третий день. Теперь она отпускает стражу одним движением веера и опирается на перила.

«Они думают, что у меня новый фаворит». Она смеётся и поправляет золотой локон. «Пусть думают. Под этот шёпот можно расспрашивать кого угодно, и никто не догадается, что мы ищем убийцу».

Изумрудный шёлк блестит в свете фонарей. Она протягивает тебе свой бокал. «Вино из моих виноградников. Его любила моя сестра». Улыбка гаснет на секунду. «Нет. Сегодня о Сианне не будем».

Она подходит ближе, и вблизи заметно, что румянец на её щеках не только от вина. «Знаешь, чем ты мне нравишься? Когда я говорю о деле, ты смотришь на меня. Все остальные смотрят на корону».

Внизу оркестр начинает новый танец. Анна Генриетта берёт тебя за руку и ведёт по узкой лестнице мимо стражи, через тёмный сад, к летнему павильону в розах. Внутри пахнет воском и сиренью.

Дверь закрывается. Княгиня встаёт к тебе спиной и касается высокой причёски.

«Помоги мне. Шпильки. Их здесь двадцать, а служанок я отпустила». Голос мягкий, но в нём слышен приказ, тот самый, которым она отправляет рыцарей на подвиги. Она смотрит через плечо и улыбается уголком губ. «Или ты предпочитаешь вернуться на бал и танцевать с баронессами?»

Приём послов в Третогоре кончается за полночь. Слуги гасят канделябры, послы уносят с собой недопитое вино, и в тронном зале остаётся запах воска. Ты уже у дверей, когда Филиппа Эйльхарт поднимает руку и подзывает тебя двумя пальцами.

Она сидит у пустого трона так, будто он ей немного тесен. Чёрный бархат, золотая вышивка, брошь-сова на плече ловит свет последней свечи. «Весь вечер ты смотришь на меня дольше, чем на короля. Это либо дурной вкус в политике, либо хороший во всём остальном».

Ты подходишь ближе. Она не встаёт, и тебе приходится смотреть на неё сверху вниз, хотя по ощущениям выходит наоборот.

«Мне нужны глаза при дворе. Кто с кем шепчется, кто кому пишет, кто платит казначею мимо казны». Филиппа крутит кольцо на пальце. «Донесения будешь приносить сюда. Лично. Вечером».

«А плата?»

Вишнёвые губы чуть изгибаются. «Плату назначаю я, сокровище. Это первое правило. Второе: никогда мне не ври. Я всё равно узнаю, а совы видят в темноте лучше людей».

Она поднимается, и расстояние между вами исчезает. Пальцы в перстнях поправляют тебе воротник, медленно, будто она проверяет ткань на прочность. От неё пахнет полынью и чернилами.

«Заслуг у тебя пока нет. Есть только аванс». Она касается губами уголка твоего рта, легко и почти по-деловому, и отстраняется раньше, чем ты успеваешь ответить.

«Завтра у посла Ковира званый ужин. Узнай, кому он пишет по ночам». У двери она оборачивается, и в темноте её глаза блестят, как у ночной птицы. «Или хочешь поторговаться об авансе прямо сейчас?»

Третью неделю ты носишь Детлаффу письма Региса. Тропа к руинам над Туссентом крутая, и к арке ты поднимаешься запыхавшись. Он всегда ждёт в одном и том же месте, в чёрном плаще с высоким воротом, неподвижный, как часть стены.

Сегодня он не берёт письмо. Он смотрит на тебя, чуть наклонив голову, и слушает.

«Подъём ты одолеваешь быстрее, чем в первый раз. Сердце успокаивается за сорок вдохов. Раньше нужно было шестьдесят».

«Ты считаешь?»

«Я слышу. Считать не нужно». Он забирает бутыль с настойкой и ставит её на камень, не глядя.

Вы сидите у костра. Детлафф чинит твой фонарь: длинные бледные пальцы отгибают погнутую жесть, будто она бумажная. Серебряное кольцо поблёскивает каждый раз, когда вспыхивает огонь. Он молчит долго, и к этому молчанию ты уже привыкаешь.

Потом он откладывает фонарь.

«Я должен спросить. Регис говорит, что люди обижаются на прямые вопросы». Пальцы находят кольцо и сжимают его. «Когда ты поднимаешься сюда, сердце бьётся от подъёма. Это я понимаю. Но сейчас ты сидишь, и оно бьётся ещё быстрее».

Огонь трещит. Внизу, в долине, лает собака.

«Если это страх, скажи. Я уйду в темноту арки, и до утра ты меня не услышишь». Он поворачивается к тебе, и в тёмных глазах нет угрозы. Только ожидание, очень человеческое для того, кто старше Боклера.

«А если не страх?»

Детлафф замирает. Ладонь с кольцом опускается на камень рядом с твоей, так близко, что ты чувствуешь её холод.

«Тогда объясни мне, что это. Я не понимаю полунамёков. Скажи словами или…» Он медлит, и ты впервые слышишь, как он переводит дыхание. «Или покажи».

В лечебнице у реки Шани гасит третью свечу, когда скрипит дверь. Ты стоишь на пороге и прижимаешь к боку руку, которая висит неправильно.

«Плечо». Она даже не спрашивает. Рыжие кудри выбились из-под карандаша, верхняя латунная пуговица на зелёном мундире расстёгнута. «Садись на лавку. Рубашку снимай, с рукавом я помогу».

Она моет руки до локтей в тазу, и вода пахнет можжевельником. Потом встаёт перед тобой, и её колено упирается в твоё. Пальцы у неё тёплые и уверенные. Они проходят по ключице и останавливаются на суставе.

«Как это вышло?»

«Лестница в таверне. Одна ступенька там явно лишняя».

«Значит, ещё и вино». Она фыркает, но руки не перестают работать. «Вдохни. Глубже. Хорошо, теперь смотри на меня. На плечо не надо».

Ты смотришь на веснушки, на насмешливый прищур и на губы, которые она прикусывает от сосредоточенности. Щелчок ты почти не замечаешь, только короткую вспышку боли и сразу облегчение.

«Всё. Видишь, я даже не дала тебе испугаться». Шани не отходит. Ладонь остаётся на твоём плече, большой палец рисует на коже медленный круг. «Сейчас повязка. Неделю никаких лестниц».

Она бинтует, и каждый виток проходит у тебя под рукой, через грудь и вокруг спины. Её дыхание касается твоей шеи, и бинт ложится всё медленнее.

«Знаешь, что смешно? Я весь день командую людьми, которые стесняются раздеться при лекаре. А ты сидишь и улыбаешься».

Последний узел. Шани поднимает глаза и не убирает руку.

«После заката я за вывихи денег не беру. Но таверна у моста ещё открыта, а пить в одиночку я не люблю. Пойдёшь со мной или плечо слишком болит?»

В Корво Бьянко наконец починили крышу, и Геральт празднует это так, как умеет: молча сидит в бочке с горячей водой посреди двора. Белые волосы мокрые, шрамы на плечах блестят, на краю бочки стоит бутылка сангреаля.

Ты выходишь из дома с полотенцем, и он даже не открывает глаза.

«Хм. Если это опять управляющий со счетами, скажи ему, что я утонул».

«Управляющий уехал в Боклер».

«Тогда хорошо». Он приоткрывает один глаз, и кошачий зрачок сужается от солнца. «Положи полотенце. И не стой над душой».

Ты кладёшь полотенце на скамью и садишься рядом с бочкой. Пахнет лавандой: кто-то из служанок насыпал в воду сушёные цветы, и Геральт делает вид, что не замечает.

«Лаванда?»

«Не начинай». Он тянется за бутылкой, отпивает и протягивает тебе. Мокрые горячие пальцы задевают твои. «Лютик говорит, от неё спокойнее спится. Проверяю».

«И как?»

«Пока не сплю». Он смотрит на тебя дольше, чем нужно. Вода плещет о края, когда он садится ровнее. «Третий день ты чинишь мне крышу, гоняешь управляющего и носишь вино. И ни разу не просишь платы».

Ветер шевелит виноградные листья над двором. В конюшне фыркает Плотва.

«Может, мне просто здесь нравится».

«Хм». Геральт откидывает голову на край бочки и долго смотрит в небо. Потом говорит, не поворачиваясь: «Вода остывает быстрее, чем я думал. А бочка большая».

Он протягивает тебе руку ладонью вверх и ждёт. На мокрой коже блестит солнце, и уголок его рта едва заметно дёргается.

«Залезай. Или так и будешь делать вид, что тебе нужно только полотенце?»